Перед Вами книга известного словацкого популяризатора науки. Хотя ее первый выход в свет отделен от нас промежутком более чем в тридцать лет, а египтология не стоит на месте, я все же настоятельно рекомендую ее прочесть. «Почему?» - спросит беспристрастный читатель, - «Что я получу, ознакомившись с этим, как я вижу, весьма длинным текстом в 450 страниц?»  А получит он вот что. Во-первых, - и это главное, - автор демонстрирует в своем труде знакомство с обширнейшим историческим материалом, и оказался в состоянии не только не утонуть в его волнах, но, напротив, неуклонно нестись по этим волнам к намеченной цели. Во-вторых, он делает это с немалым литературным изяществом, которое обеспечивает легкость и стремительность чтения. Надо сказать в скобках, что легкость чтения – характеристика не слишком лестная сама по себе, ибо чаще всего ее дают той книге, само содержание которой не претендует на серьезность, но в случае книги Замаровского это не так. Еще замечу, – и уже без скобок, - что этого сочетания серьезности излагаемого материала и доступности повествования о нем следовало бы пожелать абсолютному большинству современных авторов. Ибо нынче мы имеем дело либо с туманными накипями на бумагу наших коммерциализированных професоров, которые при этом слыхом не слыхали о существовании самого понятия «литературный стиль», либо же с изысканиями дилетантов и шарлатанов, вроде Бушкова или (еще хуже) Мулдашева. За текстами одних проглядывает неприкрытый расчет, за текстами других – извините – неприкрытый диагноз.

Книга Замаровского написана в тот (советский) период, когда требовательность к добросовестности и качеству литературы была не то, что на порядок, а и много более выше нынешней. Нынче торопятся издать-продать, удовлетворив при этом запросы самой низкопробной аудитории. В предельном случае (и я наблюдал это неоднократно) теперешняя книга является уже вовсе и не книгой, а какой-то помесью фотографий и отрывочных комментариев к ним, которые при всем желании невозможно уложить в связный текст. Такова, например, толстенная современная книжища  «Древний Египет» под редакцией Хелен Штрудвик. Единственный прок от которой – подарить ее новому русскому, под тем предлогом, что оный новый русский некогда пивал пиво где-нибудь в отельном бассейне Шарм-эль-Шейха, о чем свидетельствует его домашняя футболка с надписью «Red Seadivers».

Однако, довольно шуток.

Кому будет полезно прочтение гниги Замаровского? Прежде всего – мало осведомленному, но любознательному читателю, который при этом не пленяется первыми попавшимися фантазиями, и ум которого всегда трезв, ибо эта книга – популярная, а не научная. По этой книге читатель сможет сформировать начальные представления об истории Древнего Египта, поскольку немалая часть текста посвящена знакомству с материальной и духовной культурой этой страны – от земледелия до религии (что, впрочем, тесно связано). Конечно, профессиональный историк будет сталкиваться здесь с хорошо известными ему фактами, но, право же, и он получит удовольствие от чтения. Наконец, книгой Замаровского можно пользоваться и как путеводителем, хотя бы в том смысле, что средний русский турист обычно забирается не дальше Египетского музея в Каире или Карнакского храма в Луксоре, а из пирамид никогда не видит иных кроме трех гизехских, что, впрочем не его вина, а местных разработчиков экскурсионных маршрутов.

Особенно же ценна в этой книге, по моему личному мнению, последняя  XII глава, которую автор из скромности определил в «приложение», и назвал «Последние загадки». В этой главе Замаровский развенчивает всевозможные домыслы о пирамидах. Еще и сейчас в умах обывателей нет-нет, да и встретятся суждения о том, что пирамиды построены инопланетянами или атлантами, или у самых серьезных и осторожных – что отлиты из бетона. В доказательство последние, например, приводят якобы имеющиеся на камнях следы циновок (опалубки для литья), за которые, по всей вероятности, почитаются следы инструментов. Высказываются, впрочем и более толковые (Бьювел, Джилберт) версии не только способов, но и целей постройки пирамид, опирающиеся на видимую аналогию между плато Гизе и Нилом – с одной стороны, и Поясом Ориона и Млечным путем – с другой. Такая аналогия позволяла инженеру Бьювелу «сменить» солнечный культ египтян звездным (направление «вентиляционных» шахт), а в защиту от критики прикрыться щитом из понятия «прецессия». (Здесь я упомянул о том, что было высказано уже после того, как книга Замаровского вышла в свет.)

Таким образом, читателю, только еще формирующему свой (хотя бы и любительский) взгляд на историю пирамид в этой XII главе делается своего рода прививка, ограждающая его от всякого околонаучного бреда.

Еще следует упомянуть о замечаниях, сделанных автору Н. С. Петровским. В основном, они сводятся к уточнениям некоторых мест текста, в которых какая-либо гипотеза иногда может быть воспринята читателем как установленный факт, и в таких местах Петровский два-три раза поправляет автора (например о дворцовом перевороте, якобы приведшем к устранению Эхнатона). Эти замечания вполне соответствуют духу книги, ибо сама книга ратует за научный подход к делу. Но есть и несправедливые замечания: так Петровский упрекает автора за то, что отдавая дань общеисторическим вопросам Древнего Египта, тот  иногда существенно уклоняется от основной темы. Это замечание не справедливо, поскольку книга популярная, и призвана знакомить новичка с делом, а не развлекать грамотного египтолога, а в этом смысле такие «отклонения от основной темы» превращаются в достоинства.

Итак, не имея больше причин отвлекать читателя собственными рассуждениями, я завершаю предисловие и уступаю слово автору.

А.В.Хомич

 

 

Войтех Замаровский

ИХ ВЕЛИЧЕСТВА ПИРАМИДЫ

 

ВВЕДЕНИЕ. 6

 

I. КАМЕННЫЕ ДИВА НА НИЛЕ. 10

 

Глава I 10

ЕВРОПА УЗНАЕТ О ПИРАМИДАХ.. 10

Глава II 24

ХАЛИФ АЛЬ-МАМУН И АРАБСКИЕ ИСТОРИКИ.. 24

Глава III 34

АВАНТЮРИСТЫ, СОЛДАТЫ И КЛАДОИСКАТЕЛИ.. 34

Глава IV.. 58

ПРИХОД ЕГИПТОЛОГОВ.. 58

 

II. ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ ИЗ ЦАРСТВА МЕРТВЫХ.. 83

 

Глава V.. 83

БЕГЛЫЙ ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ ЕГИПТА.. 83

Глава VI 115

РЕЛИГИЯ. МУМИИ И ГРОБНИЦЫ... 115

Глава VII 135

КАК РОДИЛАСЬ ПИРАМИДА.. 135

 

III. ПИРАМИДЫ В СВЕТЕ НАУКИ.. 158

 

Глава VIII 158

СТУПЕНЧАТЫЕ ПИРАМИДЫ НАЧАЛА ДРЕВНЕГО ЦАРСТВА.. 158

Глава IX.. 176

«ГОРЫ ФАРАОНОВ» IV ДИНАСТИИ В ГИЗЕ. 176

Глава Х.. 201

ПИРАМИДЫ V И VI ДИНАСТИИ.. 201

Глава XI 226

ВОЗРОЖДЕНИЕ И ГИБЕЛЬ: 226

ПИРАМИДЫ СРЕДНЕГО ЦАРСТВА.. 226

 

IV. ПРИЛОЖЕНИЕ. 248

 

Глава XII 248

ПОСЛЕДНИЕ ЗАГАДКИ.. 248

 

 

ИСТОЧНИКИ СВЕДЕНИЙ О ДРЕВНЕМ ЕГИПТЕ В РОССИИ В XI—XVIII ВЕКАХ.. 272  - Послесловие Н.С. Петровского

 

Перечень египетских пирамид. 287

 

Иллюстрации на фотовклейке в книгу. 289

 

ЛИТЕРАТУРА.. 294

 

Выходные данные книги: 295

 

 

 

ВВЕДЕНИЕ

 

 

 

Эта книга приглашает вас в чудесную страну на берегах Нила. К самым древним и самым крупным на свете монументальным постройкам, что возносятся к небу между серебристо-желтой пустыней и оливково-коричневой величественной рекой. К фантастическим и вместе с тем геометрически строгим постройкам, которые арабы на своем цветистом языке называют «горами фараонов». К пирамидам.

Тысячи лет высятся эти каменные дива на равнине, которая тянется от Абу-Роаша через Гизе к Иллахуну; миллионы людей, не жалея ни времени, ни денег, приезжали сюда со всего света, чтобы увидеть их: путешественники античной Греции, римские императоры и багдадские халифы, миссионеры, астрономы, кладоискатели, авантюристы в военной форме и в джинсах, ученые, знакомые с египетским иероглифическим письмом, и просто любознательные туристы. Все они стояли перед пирамидами в изумлении, качая головами и задавая себе бесконечные вопросы. Кому пришло в голову громоздить такие горы камня? Какой это имело смысл н какую преследовало цель? И как, собственно, люди сумели это осуществить? Да притом столько тысяч лет назад?

При виде пирамид невольно возникают эти вопросы, как возникали они много лет назад и. вероятно, будут возникать и впредь. Они подсказаны не только обыкновенным любопытством, но и восхищением. Общеизвестно, что пирамиды - гробницы египетских фараонов, воздвигнутые для сохранения их мумифицированных тел и погребальной утвари; известно, что возводили их подданные фараонов, и даже известно, как они это делали. Все это установил еще Геродот. От него Европа получила первые подробные сведения о пирамидах, и современные ученые их подтвердили. Однако для этого потребовалось немало времени, ибо средневековье окутало пирамиды покрывалом загадочности и фантастики. Так, например, существовали предположения, что это сейфы для сокровищ фараонов или житницы, построенные еще библейским Иосифом (в венецианском храме св. Марка они так и изображены - даже с оконцами), допотопные архивы египетских жрецов или древние обсерватории, заграждения против наступающих с пустыни песков, пограничные крепости, тайные пристанища для безнравственных языческих оргий и так далее в том же роде. Кое-кто вообще сомневался, что пирамиды - дело рук человеческих, есть люди, которые сомневаются в этом и по сей день.

На множество вопросов, связанных с пирамидами, все еще не найдены ответы. Так, точно не установлено их количество, хотя, казалось бы, что может быть проще - взять и сосчитать! И тем более нам неизвестно, сколько их было прежде. Ведь не все они сохранились, подобно прославленным пирамидам в Гизе. От некоторых остались лишь бесформенные груды камня и глины, так что многие ученые вообще отказываются признать их пирамидами. Другие совсем исчезли или погребены под песчаными барханами (одну такую пирамиду в 1952 году, то есть совсем недавно, открыл в Саккара, километрах в двадцати от Каира, египетский археолог Гонейм). Кроме того, не все они имеют правильную пирамидальную форму, какими мы привыкли их себе представлять. Есть среди них и ступенчатые. А у одной - необычные ломаные грани. Многие пирамиды остались недостроенными. Так что, если нам предложат назвать общее число пирамид, мы будем вынуждены ответить приблизительно - от семидесяти до восьмидесяти. Из них около половины - настоящие «фараоновы пирамиды», т. е. гробницы египетских властителей, прочие - «пирамиды сателлитов», гробницы жен и других членов семьи этих владык, а также постройки особого религиозного назначения. В большинстве случаев мы уже знаем имена тех, по чьему приказу была построена та или иная пирамида, иногда же мы можем лишь предполагать имя хозяина пирамиды, а некоторые так и остались анонимными. Иногда мы знаем не только нынешний облик пирамиды, но и ее первоначальный замысел и изменения, внесенные в него во время строительства, а кроме того, подземные коридоры и помещения, окруженные некогда строжайшей государственной тайной. Однако есть пирамиды, у которых невозможно определить ни размеры основания, ни высоту. О «точности до миллиметра» здесь вообще не может быть и речи. Но, несмотря на еще имеющиеся пробелы в наших знаниях о пирамидах, о большинстве из них мы могли бы теперь сообщить Геродоту более точные сведения (в особенно­сти об их возрасте и «владельцах»), чем те, которые он получил от древних египтян 2500 лет назад.

Помимо   вопросов, на которые мы можем или пока еще не можем ответить, у подножия пирамид люди задаются и другими: «Как могли древние египтяне знать точное расстояние от Земли до Солнца? Ведь вы­сота самой высокой из пирамид в метрах, если ее умно­жить на миллиард, примерно равна расстоянию от Земли до Солнца!»; «Если сторону основания этой пи­рамиды разделить на удвоенную высоту, мы получим лудольфово число[1]. Откуда такое совпадение?»; «Чем объяснить тот факт, что, исходя из параметров самой высокой пирамиды, можно вычислить даты всех войн и стихийных бедствий? Кто вложил в нее многовековой план божественного провидения?» Иные, стоя перед пи­рамидой, вопрошали: «Какой чудак поверит, будто она была всего лишь могилой какого-то царя?» Египтологи отказываются тратить попусту время на решение подоб­ных псевдопроблем, им не хватает его и на споры «о вещах, не лишенных смысла». Это, однако, вовсе не значит, что и мы должны оставить эти вопросы без вни­мания. На них следует остановиться хотя бы потому, что ими интересуются многие, а взгляды, высказанные по этому поводу, получили достаточно широкое рас­пространение. Но мы не будем задерживаться на них слишком долго. С пирамидами связано значительно больше подлинных, и притом более интересных, про­блем.

В древности пирамиды считались первым из семи чудес света. И для этого (полагаясь на наши знания остальных шести чудес) есть основания - они и поныне остаются чудом из чудес! Правда, мы возводим телеви­зионные башни более высокие, чем самая высокая из пирамид, и стадионы, превосходящие по размерам лю­бую из них, но по величине компактно застроенной пло­щади и по массивности их не превзошло еще ни одно современное сооружение. Из материала, пошедшего на самую высокую пирамиду, можно, к примеру, выстроить вдоль всего Средиземноморского побережья Египта от Эс-Саллума до Газы каменную плотину шириной один метр и высотой два с половиной. Для одной лишь до­ставки всего этого строительного материала египетским железным дорогам потребовалось бы почти в четыре ра­за больше вагонов, чем у них имеется. Если из камня шести самых крупных пирамид изготовить брусчатку, ею можно было бы вымостить дорогу шириной 6 мет­ров и длиной 12 тысяч километров, т. е. расстояние большее, чем от Вашингтона до Москвы.

 

 

 

Сравнение пирамид с некоторыми постройками. Слева направо: собор св. Вита в Праге, Братиславский град, пирамиды Хуфу и Хафра, Эйфелева башня

 

Столь же фантастичен возраст пирамид. Фундамент первой из них заложен в начале XXVII века до н. э., строительство последней было завершено примерно в конце XVIII века до н. э. К тому времени, когда в Афи­нах обосновались первые греки, нынешняя самая высо­кая пирамида простояла почти тысячу лет, ко времени легендарного основания Рима ей было почти две тысячи лет, а когда в Египет пришли арабы, она достигла бо­лее чем трехтысячелетнего возраста. «Солдаты! На вас смотрят сорок веков!» - патетически воскликнул Наполеон, обращаясь к своему войску перед «битвой у пира­мид», воскресившей Египет в сознании европейцев. При этом он «украл» у пирамид самое малое пятьсот лет.

Но дело не только в величине и древности этих по­строек. Если спуститься в большую пирамиду Хуфу (Хеопса), мы обнаружим там погребальный склеп пло­щадью более пятидесяти квадратных метров и высотой около шести метров; гигантские гранитные плиты, кото­рыми он выложен, так хорошо отшлифованы и так плотно пригнаны друг к другу, что между ними не просунешь и булавку. В небольшой пирамиде Униса стены подземных помещений украшены   иероглифическими надписями, которые занимают несколько десятков квадратных мет­ров; их краски - синяя и золотая - до сих пор не по­тускнели А если мы поднимемся над пирамидами на вертолете, то воочию убедимся, что некогда они были обнесены оградой и окружены просторными храмами; стена вокруг пирамиды Джосера, отрытая часть которой сверкает белизной, а доныне не откопанная, смутно вырисовывается в наносах песка, огораживала простран­ство площадью в пятнадцать тысяч квадратных метров. Знакомство с геодезическим планом пирамид в Гизе показывает, что они, вне всякого сомнения, имеют единое направление осей и строго сориентированы по сторонам света; самое значительное отклонение от ис­тинного севера не превышает и десятой доли градуса. А ведь известно, что в эпоху пирамид египтяне не зна­ли компаса. Не знали ни полиспастов, ни подъемных кранов, ни даже железных инструментов...

Все это поражает: поражает и человека той поры, когда верили, что Луна - это божество, и человека, ко­торый с помощью телевидения наблюдал за высадкой своего собрата на Луну. У подножия пирамид ощущаешь присутствие теней древних египтян: приказавших их построить, проектировавших и возводивших их. И раз­ве не увлекательно проследить судьбы тех, кто открыл для нас эти пирамиды, кто изучил их, пользуясь сред­ствами современной науки, кто разгадал их тайны?!

В наши дни наверняка выходят более нужные и ак­туальные сочинения, чем книга о египетских пирамидах, одна из многих сотен, написанных на эту тему. И все же, как я смею надеяться, эта книга окажется небезын­тересной для читателя, хотя она не затрагивает актуаль­ных проблем современности и полету фантазии предпо­читает факты.

 

I. КАМЕННЫЕ ДИВА НА НИЛЕ

 

Глава I

 

ЕВРОПА УЗНАЕТ О ПИРАМИДАХ

 

Разумеется, египтяне давно привыкли к своим пира­мидам, так же как китайцы к Великой стене или ацтеки к теокалли[2]. Но европейцам предстояло их открыть, подобно тому как Марко Поло открыл для них Китай, а Кортес - Мексику, Геродот открыл для них Египет.

Всякое сравнение несовершенно: в отличие от Марко Поло Геродот не занимался торговлей (а если и зани­мался, то недолго и неохотно) и в отличие от Кортеса не завоевывал чужих земель. Он был историком, пер­вым историком в Греции и во всем мире, «отцом исто­рии», как назвал его Цицерон и как мы называем его поныне. Родом из малоазиатского Галикарнаса, в ту пору значительного греческого полиса, теперь - турец­кого селения Бодрума. Примерная дата его рождения - 484 год до н. э. (возможно, несколько позже), умер в Фурии на юге Апеннинского полуострова около 425 года до н. э. В молодости притязал на видную политическую роль и, хотя по происхождению был аристократ, участ­вовал в заговоре против местного тирана Лигдамида, державшегося у власти с помощью персов. Заговорщи­ков постигла неудача. После казни вождей заговора (среди них был и дядя Геродота Паниасид, довольно известный поэт) Геродоту пришлось отправиться в из­гнание на остров Самос. Когда же наконец тирания н Галикарнасе пала, он вернулся домой, по к политиче­ской деятельности уже не возвратился, а посвятил себя занятию, которому, насколько известно, до него никто себя не посвящал. «...Чтобы прошедшие события с те­чением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и вар­варов не остались в безвестности...»[3], он решил их за­писать. Так возникли девять книг его «Истории».

Хотя Геродот был всего лишь первым историком, он понимал, что исторические события нельзя описывать без знания страны, где они разыгрывались. Кроме того, он придерживался мнения, что историю необходимо пи­сать живо и занимательно. Многие его последователи об этом забывали (и забывают поныне), но не это главное. Гораздо важнее, что он считал нужным не только пере­сказывать исторические события, но и размышлять о них, пытаться их понять и истолковать, найти в прошлом объяснение настоящего и грядущего. В своем труде Геродот основывался на том, что греки называли тео­рией и что в изначальном смысле значило «наблюдение», «познание». Он старался использовать все доступные ему источники, начиная с древних легенд и мифов и кончая официальными документами и рассказами оче­видцев, причем отделял действительные события от за­бавных историй, истинные факты от фикций, хотя все записывал с равным усердием. Особенно критически от­носился он к рассказам местных информаторов, с кото­рыми разговаривал с помощью переводчиков. Следуя совету Гераклита из Милета, он более доверял своим глазам, нежели ушам. «Я обязан передать, что об этом говорят, по не обязан  всему верить, - неоднократно повторяет он в разных формулировках, - и это относится ко всему моему повествованию». Тем не менее многие страницы его книг современный историк про­чтет со снисходительной улыбкой и предложит включить их в антологию старинных легенд и анекдотов - с тех давних времен историческая наука все же несколько ушла вперед.

В поисках источников Геродот, можно сказать, обо­шел (именно обошел, а не объехал) полсвета, оставив позади огромные расстояния, даже по нашим масшта­бам. Прежде всего - Малую Азию от Эгейского моря до Евфрата и от Черного моря до Левантинского[4], при­брежные города нынешней Сирии, весьма вероятно, Крым, древнюю Вавилонию, включая сам Вавилон и часть Ассирии, греческие полисы в теперешней Ливии и Южной Италии, разумеется, и саму Грецию, где довольно долго жил в Афинах. Около 450 года до н. э., то есть еще до появления в Афинах, он посетил Египет. Прошел от устья Нила, где тогда не было и следов ны­нешних Александрии и Порт-Саида, до острова Элефантина близ Асуана. В ту пору там находилась последняя египетская пограничная крепость, точнее сказать, самая южная база персидской армии, поскольку в 525 году до н. э. Египет был насильственно присоединен к державе персов.

На Геродота Египет произвел огромное впечатление, более чем любая другая из виденных им стран. Историк восхищался проявлявшейся буквально во всем древней культурой, тщательно возделанными полями со множе­ством оросительных каналов, большим нильским фло­том, обилием животных и рыб, климатом, пристрастием населения к чистоте. Но кое-что его изумляло, и более всего — обожествление животных и мумифнцирование мертвых. Ни разу Геродот не назвал египтян варвара­ми; он отзывался о них так: «Египтяне - самые бого­боязненные люди из всех... Что до самих египтян, то жи­тели пригодной для земледелия части страны больше всех сохраняют память [о прошлом своей земли] и по­тому разбираются в истории своей страны лучше всех людей, с которыми мне приходилось общаться в моих странствиях»[5]. Однако это не мешало ему не соглашать­ся с некоторыми полученными от них сведениями. «Что до истоков Нила, то никто из египтян, ливийцев или эллинов, с которыми мне приходилось иметь дело, не мог ничего мне сообщить об этом, кроме храмового писца и управителя храмовым имуществом Афины (так он перевел на греческий название храма египетской бо­гини Хатор.- В. З.) в египетском городе Саисе. Но, как мне кажется, он шутил...»[6].

Более всего восхищался Геродот египетскими по­стройками, и в первую очередь, разумеется, пирамида­ми. Но выше их он почитал гигантский дворец с 1500 подземными и столькими же наземными помеще­ниями, который он назвал лабиринтом (в нынешнем Фаюмском оазисе). «Я видел этот лабиринт: он выше всякого описания. Ведь если бы собрать все стены и великие сооружения, воздвигнутые эллинами, то в об­щем оказалось бы, что на них затрачено меньше труда и денежных средств, чем на один этот лабиринт. А меж­ду тем храмы в Эфесе и на Самосе—весьма замеча­тельны. Конечно, пирамиды — это огромные сооружения, и каждая из них по величине стоит многих творений [эллинского строительного искусства], вместе взятых, хотя и они также велики. Однако лабиринт превосходит [размерами] и эти пирамиды»[7]. И это еще не все.

«Как ни поразителен этот лабиринт своей грандиоз­ностью, но еще большее удивление вызывает так на­зываемое Меридово озеро, на берегу которого он стоит. Окружность этого Меридова озера составляет 3600 ста­дий, или 60 схенов, т. е. как раз равняется длине всей прибрежной полосы Египта [...] А то, что оно - произ­ведение рук человеческих и вырыто искусственно, это ясно видно. Почти что посредине озера стоят две пи­рамиды, возвышающиеся на 50 оргий над водой; такой же глубины и их подводная часть. Рядом с каждой пи­рамидой поставлена колоссальная  каменная статуя, восседающая на троне»[8].

В существовании этих двух произведений рук чело­веческих мы уже не можем убедиться - другие челове­ческие руки их уничтожили. Но при всем своем восхи­щении этими творениями Геродот посвятил каждому из них лишь одну главу, тогда как пирамидам - семь. Эти главы из второй книги «Истории» содержат первые сведения о пирамидах для тех, кто не знает египетских иероглифов.

С тех пор не появлялось ни одной книги о пирами­дах, где не было бы ссылок на Геродота, по крайней мере ни одной стоящей. И все-таки Геродот, конечно же, не был первым греком и тем более первым чуже­земцем в Египте. Согласно греческим мифам, там побы­вал еще Геракл, который не поладил с царем Бусиридом и убил его; в Египте якобы останавливался и Менелай с Еленой после завоевания Трои и даже пробыл там несколько лет. Побывали там и сами греки, в пер­вую очередь философы и политики — Фалес, Анаксимандр, Демокрит и Солон. Они приезжали ознакомить­ся с государственным аппаратом Египта, позаимствовать мудрость у его жрецов. С конца VII века до п. э., у греческих торговцев было даже в дельте Нила собст­венное поселение Навкратис. Фараон Яхмос II (по-гре­чески Амасис) пожаловал ему самоуправление и ряд привилегий. По библейскому преданию, задолго до гре­ков в Египте побывали иудеи - сначала Иосиф, сын Иакова, попавший туда в качестве раба и после извест­ных злоключений с женой Потифара получивший долж­ность наместника фараона, затем его братья и многочисленные единоверцы и, наконец, все (или почти все) иудеи во время знаменитого «египетского плене­ния», из которого их вывел Моисей. Бывали в Египте и критские и финикийские купцы, ассирийские и пер­сидские вонны-завоеватели, бывали и представители других народов, не только умевшие торговать и воевать, но и знавшие грамоту. Многие из них наверняка видели пирамиды и описали их. Однако первые неегипетские письменные сведения, дошедшие до нас, принадлежат Геродоту.

Уже по самой манере рассказа Геродота можно судить о том, что пирамиды были широко известны. Он не считает нужным каким-либо образом знакомить с ними читателя или что-либо ему объяснять и уже при первом упоминании пишет о них так: «Когда Нил за­топляет страну, только одни лишь города возвышаются над водой почти как острова в нашем Эгейском море. Ведь вся остальная египетская страна, кроме городов, превращается в море. Тогда плавают на судах уже не по руслу реки, а напрямик по равнине. Так, например, на пути из Навкратиса в Мемфис проезжают мимо са­мих пирамид...»[9].                      

И лишь после этого следует знаменитое Геродотово описание пирамид, их размеров и истории их строитель­ства: «Так вот, до времени царя Рампсинита, рассказы­вали далее жрецы, при хороших законах Египет достиг великого процветания. Однако его преемник Хеопс вверг страну в пучину бедствий. Прежде всего он по­велел закрыть все святилища и запретил совершать жертвоприношения. Затем заставил всех египтян рабо­тать на него. Так, одни были обязаны перетаскивать к Нилу огромные глыбы камней из каменоломен в Ара­вийских горах (через реку камни перевозили на кораб­лях), а другим было приказано тащить их дальше до так называемых Ливийских гор. Сто тысяч людей вы­полняло эту работу непрерывно, сменяясь каждые три месяца. Десять лет пришлось измученному народу строить дорогу, по которой тащили эти каменные глы­бы,— работа, по-моему, едва ли не столь же огромная, как и постройка самой пирамиды. Ведь дорога была 5 стадий длины, а шириной 10 оргий, в самом высоком месте 8 оргий высоты, построена из тесаных камней с высеченными на них фигурами.

 

 

 

Поле пирамид в Гизе (реконструкция). Слева пирамида Хафра (Хефрена) с пирамидой-спутницей, справа пирамида Хуфу (Хеопса) с тремя пирамидами-спутницами. Рядом с пирамидой Хафра заупокой­ный храм с «восходящей» дорогой, которая соединяет его с нижним храмом, левее последнего - Большой сфинкс с храмом

 

Десять лет продолжалось строительство этой дороги и подземных покоев на холме, где стоят пирамиды. В этих покоях Хеопс устро­ил свою усыпальницу на острове, проведя па гору ниль­ский канал. Сооружение же самой пирамиды продол­жалось 20 лет. Она четырехсторонняя, каждая сторона ее шириной 8 плефров и такой же высоты, и сложена из тесаных, тщательно прилаженных друг к другу кам­ней. Каждый камень длиной по крайней мере 30 фу­тов»[10].

Мы специально оставили меры длины, приводимые Геродотом, поскольку их пересчет не всегда однозначен. Греческие меры при одинаковом наименовании в раз­ные времена и в различных городах были неодинаковы:

расхождения достигают 10 процентов и более. Однако мы можем предположить, что Геродот пользовался преобладавшей тогда аттическо-эвбейской системой, в которой стадий равен 177,6 метра, плефр — 29,6 метра, а оргия — 1,8 метра. Таким образом, дорога была почти 900 метров длиной и почти 18 метров шириной. Прове­рить эти данные мы не можем, ибо она не сохранилась. Сторона основания пирамиды, по Геродоту, составляла 236,8 метра, что довольно точно соответствует истине, поскольку, по современным подсчетам, первоначально сторона основания составляла 202,4 .метра, а ныне она имеет 230,4 метра. Что же касается высоты, то данные Геродота спорны. Если он подразумевал высоту каждой нз граней (от середины основания до вершины), то ошибся примерно на 46 метров; если же речь шла об истинной высоте пирамиды, что более вероятно, то до­бавил лишних почти 85 метров. Сейчас высота этой пирамиды 137,3 метра; однако у нее отсечена вершина, на месте которой осталась примерно десятиметровая площадка, так что, согласно нынешним подсчетам, со первоначальная высота   равнялась приблизительно 146,7 метра. Геродот явно положился на своих информаторов, хотя более точные данные мог получить из (ныне утраченного) сочинения Фалеев Милетского, ко­торый посетил Египет лет на пятьдесят раньше и «вы­числил высоту пирамиды по величине ее тени». На счет недобросовестности информаторов мы можем отнести и ошибки в хронологической последовательности прави­телей, которую, впрочем, сам Геродот проверить не мог. Рампсинит, т. е. библейский Рамсес, а в изначальном египетском звучании - Рамессу (II), не был предшест­венником Хеопса (Хуфу), а правил примерно 1350 лег спустя.

Воздержимся пока от дальнейших замечаний и озна­комимся с Геродотовым описанием технической стороны постройки пирамиды: «Построена же эта пирамида вот как. Сначала она идет в виде лестницы уступами, ко­торые иные называют площадками или ступенями. По­сле того как заложили первые камни (основания), ос­тальные (для заполнения площадок) поднимали при помощи помостов, сколоченных из коротких балок». «Так поднимали с земли камни на первую ступень лест­ницы. Там клали камень на другой помост; с первой сту­пени втаскивали на второй помост, при помощи которого поднимали на вторую ступень. Сколько было рядов ступеней, столько было и подъемных приспособлений. Быть может, однако, было только одно подъемное приспособ­ление, которое после подъема камня без труда перено­силось на следующую ступень. Мне ведь сообщали об обоих способах - почему я и привожу их. Таким обра­зом, сначала была окончена верхняя часть пирамиды, затем соорудили среднюю и напоследок самые нижние ступени на земле»[11]. Как истый грек, всегда интересую­щийся, сколько что стоит, Геродот не преминул спро­сить своих провожатых и о расходах на пирамиду: «На пирамиде египетскими письменами было обозначено, сколько редьки, лука, чеснока съели рабочие. И, как я очень хорошо помню, переводчик, который читал мне надпись, объяснил, что на все это было израсходовано 1600 талантов серебра. Если это верно, то сколько же денег пошло на железные орудия, на хлеб и одежду для рабочих, так как строительство всех этих сооружений продолжалось 20 лет и, кроме того, немало времени по­надобилось на ломку и перевозку камней и сооружение подземных покоев [для усыпальницы]»[12].

Талант в самых распространенных тогда системах, т. е. аттической и эгинской, весил от 35,9 до 37,6 кило­грамма. 1600 талантов серебра - это значит от 40300 до 60 100 наших килограммов, что при тогдашней стои­мости драгоценных металлов представляло собой 4000 - 6000 килограммов золота. Эту сумму можно довольно просто пересчитать па доллары, рубли или чехословац­кие кроны в зависимости от их золотого обеспечения. Но покупательная способность серебра и золота с тех пор настолько изменилась, что такой пересчет не имеет практического смысла. Во времена Геродота за талант серебра можно было купить в Афинах 3000 поросят или 36000 литров ячменя или же построить военный ко­рабль.                                

Строительство Парфенона обошлось в 700 та­лантов, причем надо было покупать мрамор, оплачивать доставку материалов, платить рабочим и художникам (всего лишь треть строителей составляли рабы), не счи­тая прочих затрат. Здесь же только редька, чеснок и лук, съеденные строителями пирамиды, стоили вдвое дороже, чем весь Парфенон!

Мы еще вернемся к этим сведениям, поскольку со­временным исследователям есть что к ним добавить. Однако дадим опять слово Геродоту: «Царствовал же этот Хеопс, по словам египтян, 50 лет, а после его кон­чины престол наследовал его брат Хефрен. Он поступал во всем подобно брату и также построил пирамиду, ко­торая, впрочем, не достигает величины Хеопсовой. Я сам ведь ее измерил. Под ней нет подземных покоев и не проведен из Нила канал, как в той, другой пирамиде, где вода по искусственному руслу образует остров, на котором, как говорят, погребен Хеопс. Самый нижний ряд ступеней он велел вывести из многоцветного эфиоп­ского камня и построил пирамиду на 40 футов ниже первой, при таких же, впрочем, размерах. Обе пирамиды стоят на том же самом холме высотой около 100 футов. Царствовал же Хефрен, по словам жрецов, 56 лет»[13].

Что касается длины каждой из сторон основания этой пирамиды, приведенные Геродотом данные опять-таки довольно точны; как он утверждает, она равнялась 224,8 метра, т. е. он ошибся всего лишь на неполных 5% по сравнению с современными расчетами. Если го­ворить о высоте пирамиды, его расчеты почти верны;

при первоначальной высоте 143,7 метра она была всего на 3 метра ниже, чем пирамида Хеопса, или Хуфу, ко­торую уже тогда называли «Великой». Эта разница в высоте была не различима глазом; кроме того, пирамида Хефрена (Хафра) стояла на самой высокой точке здешнего нагорья. Сейчас со смотровой террасы в Гизе пирамида Хефрена кажется даже выше пирамиды Хуфу;

этой оптической иллюзии способствует и то обстоятель­ство, что вершина ее сохранилась.

«Затем царем Египта, по словам жрецов, стал Микерин, сын Хеопса... - продолжает Геродот. - И этот царь также оставил пирамиду, хотя и значительно мень­ше отцовской: каждая ее сторона на 20 футов короче 3 плефров. Она также четырехугольная и наполовину построена из эфиопского камня»[14]. Здесь Геродот пре­уменьшил длину стороны основания пирамиды более чем на 20 метров, зато обосновал ее царское происхождение, ибо кое-кто из греков утверждал, что это пирамида не­кой гетеры. Далее он упоминает еще только одну цар­скую пирамиду, которую приказал построить сын Микерина (Менкаура) Асихис (Шепсескаф). «Чтобы прев­зойти прежних египетских царей, Асихис воздвиг в па­мять о себе пирамиду из глиняных кирпичей с надписью, вырезанной на камне и гласящей: „Не ставь меня ниже каменных пирамид. Как Зевс над прочими богами, стою я над ними. Шест погружали в озеро и из грязи, кото­рая приставала к шесту, изготовляли кирпичи. И таким образом меня воздвигли"»[15]. Это поведали Геродоту жрецы.

Тщетно мы стали бы искать у Геродота сообщений о пирамидах в нынешних Саккара, Дашуре, Медуме и других местах; по всей вероятности, он их не видел. Впрочем, не видел он и Большого сфинкса: должно быть, в то время он почти весь был засыпан песком. Геродот обратил внимание лишь на центральную из трех пирамид, стоящих перед Великой пирамидой, и то скорее всего благодаря одной истории, рассказанной ему египетскими жрецами. «...Хеопс в конце концов дошел до такого нечестия, по рассказам жрецов, что, нуждаясь в деньгах, отправил собственную дочь в публичный дом и приказал ей добыть некоторое количество денег - сколько именно, жрецы, впрочем, не говорили. Дочь же выполнила отцовское повеление, но задумала и себе са­мой оставить памятник: у каждого своего посетителя она просила подарить ей по крайней мере один камень для сооружения гробницы. Из этих-то камней, по словам жрецов, и построена средняя из трех пирамид, что стоит перед Великой пирамидой...»[16].

Это сообщение относится к категории тех, о которых Геродот писал: «Кто может верить этому сказанию егип­тян, это его дело»[17].

 

 

Прошло более четырехсот лет после Геродота, преж­де чем у подножия пирамид появился другой европеец, сообщения которого дошли до нас. Побывали там мно­гие (мы знаем по именам с полдюжины таких путешест­венников, даже если упоминать только самых значитель­ных), но сочинения их утрачены. Нам известно лишь то, что написал о пирамидах Диодор Сицилийский, автор сорока книг «Исторической библиотеки», из которых со­хранилось только пятнадцать.

Диодор был грек из сицилийского города Агирия; он родился примерно в 80 году до н. э. и примерно в 29 году до н. э. умер. В отличие от Геродота он больше читал, чем путешествовал: однако мы благодарны ему, потому что в своих книгах он сохранил для нас множество   пересказов и цитат из произведений, о которых мы без него ничего бы не знали. Египет он все же посетил. Ведь это не так уж далеко от Сицилии. Кроме того, не было никаких «паспортных проблем». Он ехал в Египет не как за границу, а как в один из районов Римской империи, куда входила и его родина. Не было и языкового барьера, поскольку государственным языком в Египте был тогда его родной язык - греческий. Со времен Ге­родота в этой стране многое изменилось. Персы были изгнаны, и властителем Египта в 332 году до н. э. стал Александр Великий; после смерти Александра в 323 го­ду до н. э. власть перешла к одному из его полковод­цев - Птолемею (поначалу правившему от имени на­следников Александра, а с 305 года -суверенно); затем там сменили друг друга на престоле еще тринадцать представителей династии Птолемеев, в 48 году до н. э. сюда пришел Цезарь (и распорядился египетским тро­ном в интересах римской империи), а в 30 году до н. э. Август после победы над Антонием и Клеопатрой вклю­чил Египет в состав римской империи. Но что в Египте не изменилось - так это пирамиды.

«...Сторона самой большой из них [с четырехгранным основанием] имеет в длину семь плефров, а высота ее более шести», - начинает свое описание Диодор. Дан­ные его неточны, и длину он уменьшил на 22 метра, зато к высоте прибавил примерно 33 лишних метра. Од­нако Диодор замечает и кое-что новое: на месте разру­шившейся остроконечной вершины теперь была неболь­шая площадка. «...Постепенно она сужается к вершине, где каждая из сторон имеет шесть локтей, и вся сдела­на из твердого камня, сколь трудно обрабатываемого, столь же и долговечного. Потому что не меньше 1000 лет прошло до сего времени [некоторые же более 3400 лет насчитывают], а камни прежнюю смазку п все строение сохраняют невредимо. Говорят, что этот камень приво­зили из далекой Аравии и возводили это строение с помощью насыпей, ибо приспособления в ту пору еще не были изобретены».

Здесь Диодор по сравнению с Геродотом продвига­ется на шажок, а то и на целый шаг вперед. Впервые, хоть и весьма неточно, он упоминает о возрасте пира­мид; Геродот приводил лишь имена властителей, от­давших распоряжение о постройке, но времени их прав­ления не указывал. Другая информация Диодора еще интереснее: он говорит о насыпях, или платформах, по которым камни доставлялись наверх. Для их обозначе­ния он пользуется греческим словом хома; обычно его переводят как «плотина», «вал», «холм», «рампа». Многие его читатели, в том числе и археологи, не поняли это место и не обратили на него внимания. Только в нашем столетии обнаружилось, что в его словах «кое-что кроется», но об этом позднее. Что же касается «при­способлений», то тут между ним и Геродотом, скорее всего, нет противоречия: он, вероятно, имеет в виду сложные полиспасты, широко применявшиеся в его вре­мя, между тем как Геродот говорит об относительно простых вспомогательных средствах.

«Но более всего удивительно, что столь безмерное строение стоит в таком месте, вокруг которого повсюду одни пески, так что ни следов не видно, ни остатков на­сыпей ни ломаного или обработанного камня. Поэтому кажется, что не исподволь та громада людьми построе­на, но как бы вдруг неким божеством на тех обширных песках воздвигнута. Иные из египтян рассказывают об этом поразительные истории и легенды. Поскольку насы­пи те состояли из соли и селитры, то-де пущенная из реки вода растворила их так, что, кроме самого здания, ничего не осталось. Однако на самом деле это неправ­да — то же множество рук, которое их делало, возя землю, возвращало ее на прежние места. Ибо, как го­ворят, 360000 человек было занято на строительстве, едва за двадцать лет приведенном к окончанию». Диодор кратко упоминает и о двух других больших пира­мидах в Гизе и приводит их названия, только вместо «Хеопс» он пишет «Хеммис». Повторяет он и рассказ о тирании Хеопса и добродетелях и справедливости Микерина, приведенный еще Геродотом. Однако приводит любопытное высказывание: «Полагают, что должно больше удивляться архитекторам, нежели самим царям, позаботившимся о том строительстве. Потому что пер­вые проявили в них собственный разум и старание, а вторые вложили всего лишь богатство, унаследованное от предков и отнятое у подданных».

Диодор стремился узнать о пирамидах конкретные подробности, но слышал всякие досужие вымыслы, ко­торые за скромный бакшиш и по сей день рассказывают драгоманы. «Впрочем, ни среди историков, ни среди са­мих египтян нет единодушия в вопросе о происхождении пирамид, - констатирует он положение вещей, которое не изменяется уже два тысячелетия. - Кое-кто считает их творцами вышеупомянутых царей, кое-кто - других; например, говорят, что самую большую пирамиду воз­двиг Армей, вторую - Амасис, третью - Инар. Некото­рые уверяют, будто последняя послужила гробницей гетере Родопис». В отличие от сведений, которые мы на­ходим у Геродота, по Диодору, Родопис была «возлюб­ленной одного из наместников царя, из любви к ней повелевшего построить эту пирамиду на средства казны».

Но не всегда мужские разговоры сводятся к женщи­не. По крайней мере это не так в нашем конкретном случае, в разговоре о пирамидах, что доказал Страбон из Понта  (около 65 года до   н. э. - 25 год до н. э.) – последний европеец, посетивший пирамиды еще до нашей эры и оставивший об этом поныне сохранившееся свидетельство. Он тоже был грек, и, подобно Ге­родоту, великий путешественник. Дошедшие до нас сем­надцать книг его «Географии» вполне оправдывают присвоенный ему в древности титул - «отец географии». О пирамидах он упомянул лишь кратко и в основном повторил то, что мы знаем из произведений его пред­шественников. И все же он добавил кое-что новое.

«...Одна из них только немного больше другой, - пишет он в семнадцатой книге.- Наверху, примерно по­средине между сторонами, находится камень, который можно вынимать. Если камень поднять, то открывается извилистый проход к гробнице»[18]. Такой проход там действительно существует и ведет к внутренним помеще­ниям, но не на уровне середины высоты пирамиды, а всего в нескольких метрах над фундаментом. На уровне же середины высоты пирамиды есть два узких наклон­ных вентиляционных канала, или шахты, одна - на се­верной, другая — на южной стороне, и обе ведут к по­гребальной камере.

Некоторые авторы допускают, что по одному из этих коридоров Страбон спускался в пирамиду: однако нам это не представляется правдоподобным. Что касается на уровне середины высоты пирамиды, это вообще, ибо они слишком узки. Если бы Страбон спустился внутрь пирамиды, то наверняка не преминул бы описать усыпальницы с саркофагом. Такую возмож­ность человек его склада, естественно, не упустил  бы.

Итак, следует предположить, что до 776 года   (считая с первой олимпиады) или 753 года (с основания Рима) - если мы не хотим сказать «до нулевого года нашей эры» - никто из неегиптян в пирамиды не спус­кался и не поднимался па них. И путешественники эти, по всей вероятности, видели только пирамиды в Гизе.

Первым неегнптянином, первым европейцем, спус­тивши я в глубь пирамиды, был, судя по всему, римлянин Плиний (Гай Плиний Цецилий Старший, 23/24 - 79 годы н. э.), человек замечательный и разносторон­ний. Он интересовался политикой, минералогией, живо­писью, ботаникой и зоологией, военным делом, медици­ной, поэзией и не в последнюю очередь географией и историей. Сохранилось его произведение «Естественная история» в 37 книгах, о содержании которого лучше, чем заглавие, говорит возникшее еще в античности опреде­ление - «истинный склад человеческих знаний». В эту книгу включено свыше 20000 выписок из почти 2000 со­чинений 475 разных авторов. Жизненную и литератур­ную карьеру Плиний начал в Галлии как автор руко­водства по обучению конницы, при императоре Веспасиане он был наместником в Испании и Африке, при императоре Тите командовал римским флотом. Плиний пользовался каждой свободной минутой для пополнения своих знаний; даже на пути в сенат или во время купа­ния в банях за ним следовал раб, который что-нибудь читал ему вслух. В конце концов эта страсть к знаниям оказалась для него роковой. 24 августа 79 года, когда его корабль стоял на якоре близ Неаполя, он пошел посмотреть поближе извергающийся Везувий, отравил­ся серными испарениями и вскоре умер.

Нам точно неизвестно, когда Плиний спускался в пирамиду, однако о том, что он был в ней, мимоходом упоминается в шестой книге «Естественной истории». Ученые обратили внимание на это замечание только спустя столетия. «Внутри Великой пирамиды есть шахта восьмидесяти локтей в глубину, ведущая, как полагают, в реку». Тысячи современных посетителей не обнаружили бы этой шахты, если бы проводник не показал им ее. хотя над отверстием горит неоновая лампа. Плиний, следовательно, был очень наблюдателен. Кроме того, он первым упомянул и о Большом сфинксе. «Это удивительное художественное творение, но, как можно заметить, оно окружено молчанием, ибо местные жители почитают его божеством. Они верят, что под сфинксом погребен царь Хармаис, и полагают, что этот сфинкс доставлен сюда издалека. На самом же деле он выте­сан из массивного камня, а лик у этого чудовища, не­смотря на его обожествление, красный».

Чудовища? Плиний не испытывает богобоязненного почтения ни к Сфинксу, ни к пирамидам. Восхищается ими как творением человеческих рук, но в остальном... «Итак, упомянем, хотя бы вкратце, о египетских пира­мидах, об этих свидетельствах бессмысленного тщесла­вия и вызывающего богатства здешних царей. И вправ­ду, как утверждают многие, к созданию их вели всего лишь следующие побуждения: либо стремление власти­телей не оставить свои сокровища наследникам или врагам, которые их растратят, либо намерение дать работу множеству людей. Это памятники безрассудной заносчивости строителей, и многие из них так и оста­лись незавершенными».

Здесь Плиний в полный голос говорит то, о чем дру­гие, подавленные и восхищенные величиной этих постро­ек, едва ли решились бы сказать и более сдержанно. Кроме того, он впервые дает понять, что существуют пирамиды и помимо гизехских; первым высказывает он и предположение, что пирамиды - «сокровищницы фа­раонов», предположение, сыгравшее в их судьбах зна­чительную роль. Плиний приводит размеры лишь самой большой пирамиды, и, как это уже стало привычным для нас, не совсем точно: по его данным, сторона осно­вания пирамиды равна 833 футам, высота - 625 фу­там, т. е. соответственно 246,5 и 185 метрам. «Вот какие дива эти пирамиды. Однако венцом сих чудес является как раз самая малая и самая удивительная пирамида, которую, словно бы для того, чтобы уменьшить наше восхищение богатством фараонов, построила гетера Родопис». Выходит, и Плиний не умолчал об этой даме, но в отличие от других он слышал, что первоначально Родопис была рабыней и наложницей греческого басно­писца Эзопа. Затем он добавляет: «Правда, еще порази­тельнее, что подобная женщина благодаря своей профес­сии сумела накопить такое богатство».

Плиний приводит и литературные источники своих сведений о пирамидах; помимо авторов, нам уже изве­стных, он называет еще семь других, причем исключи­тельно греческих. И среди них прежде всего афинского Философа и государственного деятеля Диметрия Фалерского, который в 308 году до и. э. предложил Птоле­мею I проект организации Александрийского музея, а впоследствии стал его первым директором; далее — ис­торика Дуриса с Самоса, философа Антисфена, а из про­чих с наибольшим уважением Аристагора из Милета, автора ныне утерянного труда «О египтянах». «Все эти авторы. — пишет Плиний в заключение, — выражают неудовольствие людьми, строившими в свою честь пира­миды. Поистине справедливая случайность содействова­ла тому, что имена тех, кто создал эти невероятные па­мятники собственного тщеславия, были забыты».

Говоря по правде, имена эти не забыты. Забыто только изначальное их звучание, и спустя столетия ста­ло известно лишь греческое прочтение этих имен: Хеопс, Хефрен, Микерин. Но пришло новое поколение ученых, которое установило, что три строителя пирамид в Гизе (или, точнее, три правителя, повелевшие их построить) на родном языке носили имена Хуфу (полностью Хнум-хуфу), Хафра и Менкаура.

Однако имена других фараонов Древнего Египта, чьи пирамиды также сохранились, были забыты. Но и то забыты но навсегда: ныне благодаря египтологам нам известны имена большинства из них.

Последним античным автором, оставившим нам подробное описание пирамид, был Филон Византийский. Мы не знаем о нем почти ничего: ни когда он родился, ни где умер, ни чем занимался, ни как выглядел. С определенностью мы можем сказать лишь, что он не тождествен своему куда более прославленному тезке, жившему в III веке до н. э., который был математиком и военным конструктором. Некоторые ученые относят период жизни Филона Византийского к III - II векам до н. э., когда нынешний Стамбул назывался еще не Константинополем, а Византией; другие - к более позд­нему времени. До пас дошла только его книжка «О семи чудесах света», да и та сохранилась примерно наполови­ну. В ней есть главка строк в пятьдесят и о чудесах в Гизе, названная «Пирамиды близ Мемфиса».

Филон Византийский не был ни путешественником, ни историком. Он принадлежал к тому существующему и поныне разряду авторов, которые пишут о том, что знают из вторых рук. Впрочем, во вступлении к своей книжке он честно признается, что все описываемое «ви­дел лишь духовным зрением» «благодаря образованию, которое избавляет от необходимости путешествовать и позволяет познавать знаменитые достопримечательности дома, по книгам». Книг, по которым он таким способом познакомился с пирамидами, Филон, к сожалению, не перечислил; похоже, что некоторые подробности вообще выдуманы им самим. «При этом он нередко не знает меры, - замечает швейцарец Ж. Орелли, нашедший в 1806 году его сочинение, - а чудеса, о которых расска­зывает своим читателям, больше преувеличивает и вос­хваляет, нежели точно описывает».

«Пирамиды близ Мемфиса - это постройки, возве­дение которых свыше сил человеческих, а их описанию отказываешься верить, - начинает Филон главу, посвя­щенную Египту. - Это горы камней на горах камней, и ум не способен понять, каким образом эти огромные плиты были подняты на такую высоту и какими средст­вами были возведены эти гигантские творения рук чело­веческих. Они стоят на квадратном, искусственно вы­ровненном плоском скальном основании и постепенно поднимаются ввысь», причем самая высокая из них, как можно заключить из дальнейшего текста, «дости­гает трехсот футов, ее периметр равен шести стадиям. Камни сооружения так тщательно пригнаны и отшли­фованы, что кажется, будто оно высечено из одной глыбы.

В постройке попеременно уложены различные породы камня: тут - белый мрамор, там - черный эфи­опский, за ним следует красный камень, именуемый кро­вавиком, затем пестрый, отсвечивающий прозеленью камень из Аравии. Некоторые камни напоминают свер­кающее лазурное небо, иные хоть и обыкновенные, но имеют желтый оттенок, третьи пурпурного цвета, похо­жие на ткань, окрашенную темно-красной краской, до­бываемой из багрянок». Вслед за этими и им подобными яркими подробностями и похвалами Фортуне, благо­даря покровительству которой, по мнению Филона, воз­никли такие творения, он кончает свое описание слова­ми: «Созданиями подобного рода люди возносятся к богам, а боги спускаются к людям».

Сколь ни склонен Филон к преувеличениям, высоту самой большой пирамиды он занизил: 88,8 метра. Что касается длины каждой из сторон основания, его данные – 26,4 метра – также не точны.

Однако поразительно верно его сообщение, что  пирамида стоит на искусственно выровненной скале; подтвердили это лишь новейшие исследования. Возможно, он не очень преувеличивает, когда пишет о том, как тщательно были пригнаны и отшлифованы плиты. Вне всякого сомнения, в его эпоху - а тем более в эпоху, когда жили авторы, у которых он черпает информацию, - и даже столетия после того Великая пирамида действительно казалась «высеченной из одной глыбы». Вершина пирамиды Хафра, которую не лишили внешней облицовки грабители, кажется такой и поныне,

О пирамидах писали и другие античные авторы, однако довольно кратко. Александрийский грек Клавдий Птолемей, описавший известный ему мир, посвятил им несколько строк. Гай Юлии Гигин, библиотекарь императора Августа, написал, что «пирамиды в Египте, тень которых незрима, достигают 600 футов в высоту»; эту же высоту (177,6 метра), но без повторения ошибки относительно тени приводит позднее Вибий Секвестер.  Выписками из Плиния довольствовался в разделе о пирамидах географ Гай Юлий Солин в начале IV века н. э. Последний древнеримский автор бегло упомянувший о пирамидах, Флавий Магнус Аврелий Кассиодор (V - VI века н. э.), даже не сообщает их размеров. Наибольшей их достопримечательностью он считал то, что «благодаря своему расположению они поглощают собственную тень, которая становится невидимой».

Таким образом, с течением времени сведений о пирамидах появляется все меньше, а сами эти сведения становятся все более расплывчатыми   и неточными. Создастся даже впечатление, что авторы периода зака­та античной цивилизации считали, будто все пирамиды имеют одинаковые объем и высоту.

С гибелью античного мира на пирамиды опускается «египетская тьма». Или - иначе сказать - тьма средневековья». Для европейцев и для египтян.

 

 

 

Египетская стела с двумя пирамидами и Сфинксом, возможно, эпохи Нового царства

 

Вот в основном и все, что установили о пирамидах европейские путешественники и историки от Геродота до Кассиодора, т. е. за тысячу лет. Точнее, в основном все, что сохранилось из добытой ими информации и из произведений различных компиляторов. Но, может быть, более точные и подробные сведения нам оставили сами египтяне той далекой эпохи?

Увы, мы должны ответить отрицательно. По крайней мере ни одного подобного сообщения нет ни в памят­никах иероглифического, иератического и демотического письма, то есть тех видов письменности, которыми поль­зовались древние египтяне, ни в памятниках коптского письма их христианских потомков. Трудно поверить, но это так. В ту пору египтяне и даже их ученые жрецы не много знали о пирамидах. Геродот, очевидно, услы­шал максимум известных им сведений. В это тоже трудно поверить, но вспомним: тогдашних египтян отде­ляло от строителей пирамид примерно два тысячелетия. Для этих египтян свидетели и строители пирамид, в свою очередь, были уже «древними египтянами».

«Однако должны существовать сведения периода строительства пирамид, которые были доступны совре­менникам Геродота, но недоступны нам», - возразит кто-нибудь. Безусловно. Именно на основании таких сведений написал в первой половине III века до н. э. египетский жрец Манефон из Себеннита труд «История Египта». Это первое известное нам систематическое из­ложение египетской истории, из которого сохранились цитаты и выписки, но написано оно было по-гречески.

Манефон имел доступ к храмовым архивам, был знаком с греческой историографией и ее методами, умел поль­зоваться первоисточниками. Пирамидам он, судя по все­му, не уделял особого внимания; до нас дошли всего лишь три его высказывания о них, из которых только одно достоверно. Оно касается царя Хуфу (Манефон именует его Суфисом): «Он построил самую большую пирамиду, о которой Геродот говорит, что ее возвел Хеопс». В правдивости двух других у нас есть все ос­нования усомниться Первое - о царе Уэнефесе из I династии: «В пору его правления Египет посетил великий голод; он построил пирамиду близ Кохомы». Другое - о царице Нитокриде из VI династии: «Она была самой благородной и красивой женщиной своего времени; по­строила третью пирамиду». Упомянул Манефон и о Тосортросе, или Джосере, строителе первой пирамиды, но о нем написал лишь, что во время его правления «жил Имутес (Имхотеп), который благодаря своему искусст­ву врачевателя пользовался среди египтян славой Асклепия; он первым начал возводить постройки из теса­ного камня; уделял внимание и письменности». О фа­раоне VI династии Тети, строителе одной из пирамид в Саккара, Манефон сообщает лишь то, что он «был убит собственным телохранителем». Ряд документов, из ко­торых Манефон (или его предшественники) мог чер­пать информацию, нам тоже известен, таковы, например, анналы первых пяти династий на «Палермском камне», «Абидосский» и «Саккарский» списки фараонов на стене храма в Абидосе и одной из гробниц в Саккара [19], перечень фараонов Древнего, Среднего и Нового царств на Туринском папирусе. Но пирамиды в указанных ан­налах почти не упоминаются, тем более нет каких-либо сведений о них в царских списках.

Не могут ли что-либо рассказать о себе сами пира­миды? Эгон Эрвин Киш, бравший «интервью» у конку­рирующих с египетскими пирамид Мексики, жаловался, что «вызвать пирамиды на разговор вообще-то трудно, более того - невозможно». Но, как известно, сущест­вуют обширные «Тексты пирамид». Впрочем, первые тексты такого рода были обнаружены лишь в пирамиде последнего фараона V династии Униса, пирамиды же в Гизе, Саккара, Дашуре, Медуме и Абу-Роаше построе­ны раньше. Эти тексты содержат описание погребальных обрядов и жертвоприношений, магические заклинания, которыми напутствовали царя, отправлявшегося в мир иной, поэтические опусы и древние мифы и помимо про­чих подобного рода материалов для чтения всякий раз (и притом многократно) имя владельца пирамиды. Од­нако в те времена к этим текстам не было доступа. Итак, все, чем могут помочь нам пирамиды, - это устное предание, сохранившее имена трех «строителей» и воспоминания о том, как пирамиды строились. Причем эта устная традиция явно не благоволит к Хуфу и Хафра. «Египтяне так ненавидят этих царей, что только с неохотой называют их имена»[20], - свидетельствует Геродот, а Диодор рассказывает, что «после их смерти народ взбунтовался и выбросил их мумии из пирамид».

В ту пору пирамиды имели совсем иной вид, чем сейчас. Согласно многим описаниям, эти гигантские мо­нолиты сняли на солнце белой глазурью отполирован­ных известняковых плит на фоне многоколонных залов прилегающих поминальных храмов, соединенных с хра­мами в долине Нила длинными мощеными дорогами. Рядом с царскими пирамидами стояли малые пирамиды жен и членов семьи фараонов; все они были обнесены высокими, богато украшенными стенами. Вокруг распо­ложились сотни красивых гробниц высшей знати, жре­цов и военачальников, главных и личных писцов, казна­чеев, носителей опахал, наместников, разных сановни­ков и всех придворных, пожелавших остаться рядом со своим повелителем и богом и после смерти. Пирамида была «Дворцом вечности» и центром большого «Города мертвых» — живые имели доступ лишь к поминальному храму, когда там совершались богослужения в честь «царя, власть которого вечна».

В эпоху Геродота пирамиды казались еще довольно новыми. После падения Древнего царства, цари кото­рого воздвигли большинство пирамид, в Египте настал период анархии и смут; следующий такой период без­властия и внутренних неурядиц наступил после падения Среднего царства. И хотя пирамиды стояли в стороне от человеческих страстей, последние их не пощадили. В глубь пирамид проникли грабители, храмы были опу­стошены. После первоначального расцвета Нового цар­ства у власти оказались слабые правители, и пирамиды пришли в запустение. Хуже всего им было, как и всему Египту, в период ассирийского владычества. В 663 го­ду до н. э. саисский властитель Псамметих I, основатель новой XXVI династии, освободил Египет от ассирийцев, воссоединил страну и занялся реставрацией древних пирамид. Пирамиды обрели прежний вид, ходы в них закрыли и замаскировали, ценой огромных затрат чело­веческого труда им был возвращен былой блеск. В та­ком состоянии и увидел их Геродот.

Однако со времени обновления пирамид в пору «саисского ренессанса» до наших дней прошло больше сто­летий, чем за период от строительства пирамид до этой «эпохи реставрации и египетского ренессанса». По территории Египта вновь прошли войска захватчиков, им опять правили чужеземные властители, и снова несли урон пирамиды. К разрушительным действиям людей, которые видели в них легкодоступные каменные карье­ры, присоединился гложущий зуб времени.

«Все на свете страшится времени, время страшится пирамид», - гласит арабская пословица. Это не совсем верно. Достаточно взглянуть на руины малых пирамид или на обнаженные стены Великой пирамиды.

Правда, теперь время работает па пирамиды... Об этом свидетельствуют уже видимые результаты работы и особенно планы Службы древностей Арабской Рес­публики Египет.

 

Глава II

ХАЛИФ АЛЬ-МАМУН И АРАБСКИЕ ИСТОРИКИ

 

642 год нашего летосчисления стал началом новой эры истории Египта: его завоевали арабы. Амр Ибн аль-Ас, полководец халифа Омара, в 640 году захватил город Пелусий, нынешнюю Фараму, на восточном рука­ве Нильской дельты, затем нанес поражение византий­ским войскам у Гелиополя (древнего Она, теперь— предместья Большого Каира) и наконец после четырна­дцатимесячной осады вступил в столицу—Александ­рию. 29 сентября 642 года византийский флот навсегда покинул александрийскую гавань Счастливого возвра­щения. Египет стал арабской территорией.

До арабского завоевания Египет принадлежал Визан­тийской империи и почти тысячу лет был неотъемлемой частью греческого мира—с того самого декабрьского дня 332 года до н. э., когда Александр Великий в мемфисском храме бога Птаха принял двойную корону вла­дыки Верхнего и Нижнего Египта. Греко-македонской была династия Птолемеев, греками были чиновники, греки составляли значительную часть населения Егип­та, Александрия была одним из крупнейших центров греческой культуры; римские властители этой страны издавали свои распоряжения на греческом языке. И все же Египет только внешне казался греческим, а в пе­риод римского владычества—лишь формально рим­ским. Прежде всего не изменился этнический характер населения: основную массу жителей составляли египтя­не, у которых не было иной родины, кроме Египта; не­смотря на все новые влияния, они сохраняли верность традиционному образу жизни. Для греков Египет был лишь одной из стран эллинского мира, для римлян — одной из провинций (в современном понимании — коло­ний). Арабы, захватившие Египет, обрели в нем новую родину. Они быстро заселили эту страну и наложили собственный отпечаток на весь ее облик.

Поработив исконное египетское население, арабы частично ассимилировали его. Насколько известно, по­началу обошлось без насилий, хотя их можно было ожи­дать. Дело в том, что египтяне не оказали арабам со­противления; они уже привыкли к чужому господству, и потому приход новых захватчиков был для них лишь сменой властителей, в которой они не принимали ника­кого участия[21]. Арабы сумели это оценить и селились в Египте. Их просачиванию способствовала также значи­тельная внутренняя дифференцированность египетско­го этнического целого, как классовая, так и религиоз­ная.

Большинство египтян склонились к христианству, которое начало проникать сюда с середины I столетия и нашло здесь благодатную почву—главным образом из-за христианского учения о загробной жизни; тем не менее многие из египтян, в основном бедные и беззе­мельные крестьяне, оставались верны старым богам. Египтяне-христиане, или копты (от греческого Aigyptios), не смешивались с арабами; они сохранили свою рели­гию, в которой преобладало направление так называе­мого монофизитства (учения о «единой природе» Хрис­та), и свой язык. Египтяне-язычники, напротив, приняли от арабов ислам и полностью слились с ними. Впослед­ствии между арабами и коптами нередко имели место конфликты, подчас вооруженные, причем копты, давно утратившие военные навыки, каждый раз терпели пора­жение.

Постепенно арабский язык стал преобладающим, а после покорения Египта турками (в 1517 году, после победы султана Селима I в битве под Гелиополем) живой коптский язык вообще исчезает. Но как памят­ники завершающей фазы развития древнеегипетского языка сохранились религиозные книги коптов—послед­них живых потомков древних египтян.

Так у пирамид, которые одни неподвижно простояли все это время, полное перемен, появился совсем новый народ. После Августа, Веспасиана, Адриана и других императоров из Рима и Византии к ним стали наведы­ваться халифы из Багдада. А вместе с ними и после них арабские историки и писатели.

Все восхищались пирамидами, признавали их чудом из чудес. А поскольку книг европейских историков они не знали, а от коптов не получили достаточных сведе­ний, то и начали выдумывать.

Ведь у арабов, как известно, богатая фантазия, и они сочинители замечательных сказок.

 

Мы ничего не имеем против фантазии и сказок, но в данном случае нас больше интересуют свидетельства очевидцев и факты из книг историков. Однако описания, соответствующие нашему вкусу, тогдашним арабским авторам были чужды, а их понимание истории тоже рез­ко отличалось от нашего. Historia - греческое слово, прежде всего оно означало не просто историю или опи­сание минувшего, а «исследование», «изучение», «добы­вание знаний», Tarich - арабское слово, соответствую­щее «истории», - первоначально значило «датирование», «определение времени событий». Науку, обозначенную этим словом, до недавних времен арабы почитали лишь вспомогательной дисциплиной, состоящей на службе у исламской религии,-примерно так у нас в средние ве­ка церковь считала философию «служанкой теологии». В обрисовке характеров и понимании психологии мало кто из европейских историков может сравниться с араб­скими, не говоря уж об их превосходстве в красочно­сти описаний. Но их попытки критически подойти к фак­там или рационально объяснить исторический процесс, по нашим понятиям, большей частью выглядят куда слабей, по крайней мере до Ибн-Халдуна  (1332— 1405), а нередко и после него.

«Арабским Геродотом» называют основателя и круп­нейшего авторитета арабской историографии аль-Масуди, родившегося в конце IX века н. э. и умершего в 956 году, или в 345 году хиджры (год хиджры - бег­ства Мухаммеда из Мекки в Медину 20 сентября 622 года, с которого начинается мусульманский кален­дарь). Как и Геродот, он написал многотомное сочине­ние, в котором помимо истории уделяет внимание так­же географии и этнографии; ею интересы не ограничиваются арабским миром, так же как Геродот не ограни­чивался греческим. Но различие между этими произве­дениями заметно уже по их заголовкам: если Геродот назвал свои девять книг просто «История», то Масуди озаглавливает их «Промывальни золота и россыпи драгоценных камней». Именно в этом труде оставил нам аль-Масудн подробное описание пирамид, основанное якобы па собственных наблюдениях, и вместе с тем одно из древнейших арабских сообщений об их строи­тельстве, к сожалению, без точной ссылки на источник.

«Сурид, сын Шалука, сына Сермуна, сына и т. д., один из египетских владык до всемирного потопа, по­строил две большие пирамиды. Неизвестно почему позд­нее они получили название от мужа по имени Шеддад, сына Ада, ибо были построены не членами рода Ада, ведь те не могли завоевать Египет, поскольку не обла­дали силой, которая была у египтян, владевших вол­шебными чарами. Поводом к строительству пирамид послужил сон, который увидел Сурид за триста лет до потопа. Пригрезилось ему, что земля залита водой, а беспомощные люди барахтаются в ней и тонут, что звезды в смятении покинули пути свои и со страшным шумом падают с неба. II хоть сои этот произвел на вла­стителя сильное впечатление, он никому о нем не рас­сказал, а в предчувствии ужасных событий созвал свя­щеннослужителей со всех концов своей страны и тайно поведал им о виденном». Те предсказали ему, что госу­дарство его постигнет великое бедствие, но по прошест­вии многих лет земля снова будет давать хлеб и фи­ники. «Тогда властитель решил построить пирамиды, а пророчество священнослужителей повелел начертать на столбах и больших каменных плитах. Во внутренних помещениях пирамид он укрыл клады и другие ценные пещи вместе с телами своих предшественников. Священ­нослужителям он приказал оставить там письменные свидетельства о его мудрости, о достижениях наук и искусств. После чего велел построить подземные ходы до самых вод Пила. Все помещения внутри пирамид он наполнил талисманами, идолами и другими чудодейст­венными предметами, а также записями, сделанными священнослужителями и содержащими все области зна­ний, названия и свойства лечебных растений, сведения, касающиеся счета и измерений, дабы сохранились они на пользу тем, кто сможет их разуметь».

Далее аль-Масуди дает описание трех «пирамид Ни­ла», т. с. пирамид в Гизе. Размеров он не приводит, зато сообщает другие интересные подробности. Перед первой пирамидой, очевидно пирамидой Хуфу, находится «зал с колоннами, построенными из каменных плит, соединенных свинцом»; в другой, «западной» (вероятно, пирамиде Хафра), имеется «тридцать помещений для священных символов и талисманов из сапфира, для ору­жия из нержавеющего металла и предметов из гибкого небьющегося стекла». В третьей пирамиде, «цветной» (т. е. пирамиде Менкаура, поскольку нижняя ее часть была выложена плитами из розового гранита), «покои­лись тела мертвых священнослужителей в саркофагах из черного гранита и рядом с каждым лежала книга, в которую были занесены таинства его профессии и его деяния при жизни».

Продолжение тоже небезынтересно. «Властитель назначил к каждой пирамиде по одному стражу. Стра­жем восточной пирамиды была статуя, высеченная из гранита, с оружием, напоминающим копье; на лбу ее был укрыт змей, готовый накинуться на всякого, кто приблизится, обвить его шею, задушить, а затем вер­нуться в свое прибежище. Страж западной пирамиды был из черного и белого оникса; он сидел на троне, во­оруженный копьем, и метал искры из глаз; стоило кому-нибудь появиться у входа, как сразу раздавался глу­хой звук, и пришелец умирал. Цветной пирамиде он определил в сторожи статую на постаменте, у которой была такая сила, что она могла сбить с ног и умертвить любого человека. По окончании строительства власти­тель отдал пирамиды в распоряжение живых духов и повелел, чтобы им приносились жертвы. Так он воспре­пятствовал появлению внутри пирамид посторонних, за исключением тех, которые по своему сану были достой­ны получить на то соизволение».

По всей видимости, эта система охраны успешно функционировала еще и во времена аль-Масуди. «Духа северной пирамиды видели в обличье безбородого юно­ши с длинными зубами и пожелтевшей кожей. Дух за­падной пирамиды - обнаженная женщина, которая за­влекает людей и насылает на них болезнь; ее можно увидеть ровно в полдень и при заходе солнца. Дух цветной пирамиды - старец, который бродит вокруг нее, размахивая огнем в сосуде, подобном кадильнице из христианского храма; таким его увидели».

Пожалуй, этого достаточно. Приведем еще лишь заключение, в котором аль-Масуди сообщает, что Сурид арабскими буквами начертал на пирамидах следующие слова: «Я, властитель Сурид, построил эти пирамиды за шестьдесят лет. Пусть попытается тот, кто придет после меня, уничтожить их в течение шестисот лет! А ведь уничтожать легче, чем строить. Я одел их в шелка, пусть же попытается покрыть их рогожей!»

Не менее полудюжины арабских историков повторя­ли эту историю: иные дословно, иные приукрасив. На­верное, самые красочные и фантастические подробности добавил к ней Ибрагим ибн Васиф-шах в «Истории Египта и его чудес» (XII век). Его отступление от вер­сии предшественников заключалось в том, что он пере­нес сон Сурида в эпоху «через триста лет после потопа», впрочем, это не помешало ему объявить пира­миды «постройками, существовавшими до потопа».

Однако сообщения о пирамидах доходили до нас не только от историков. Самое древнее из них принадлежит астроному аль-Балхи, т. е. человеку, привыкшему на­блюдать н рационально мыслить. Полное его имя не­сколько длинновато (Абу Машар Джафар ибн Мухам­мед ибн Омар аль-Балхи), но в Европе он был известен под именем Альбумасер; в 1488 году в Аугсбурге вышел латинский перевод его произведения «Астрологические цветы», а годом позже—книги «О больших конъюнкциях», в 1506 году венецианцы издали его «Введение в астрономию». Родом он был из персидского  города Балх, умер в Багдаде в 272 году хиджры, или в 886 го­ду н. э. Сохранилась его статья о пирамидах из книги «Тысячи и многое иное»:

«Мудрые мужи перед потопом, предсказывавшие кару небес - водой или огнем, вследствие которой будет уничтожено все живое, построили в Верхнем Египте на вершинах гор множество пирамид из камня, дабы найти в них спасение от грозящей катастрофы. Две из этих построек превзошли высотой остальные, ибо достигали четырехсот стоп в высоту и столько же в длину и шири­ну. Длина и ширина каждого камня от восьми до деся­ти локтей, и они так тщательно уложены один возле другого, что почти не видно щелей. На внешней сторо­не этих построек, представлявших собой чудо человече­ского труда, вытесана надпись: „Мы построили, а кто считает себя сильным, пускай их разрушит, но да пом­нит, что разрушать легче, чем строить"».

Если так писали историки и другие ученые, то как же должны были писать авторы сказок?

 

Однако обратимся еще к одной полке с книгами древних арабских авторов: к путевым дневникам и очеркам. Должны же быть в них и личные наблюдения, самостоятельно добытые сведения, непосредственные впечатления.

Первая из таких книг - «Египет» Мутерди. Точ­ного ее названия мы, к сожалению, не знаем, поскольку сама она утеряна и ныне существует лишь в переводе, сделанном в XVII веке французским арабистом Ватье. Мутердн описывает в ней, как несколько человек спус­кались в Великую пирамиду; каким образом и когда они туда попали, он не сообщает. «Затем они по темно­му коридору подошли к узкому проходу, за коим зияла черная яма. Из нее тянуло холодом, а вокруг шныряли огромные летучие мыши, похожие на черных орлов. Од­ного человека послали на разведку; он привязал к поя­су длинный канат, чтобы в случае необходимости его могли вытащить наверх. Но только он сделал несколь­ко шагов, как проход сомкнулся и стиснул его объяти­ем смерти. Раздался ужасный крик, выгнавший всех остальных из пирамиды; некоторые от страха умерли. Когда оставшиеся в живых начали обсуждать случив­шееся и решать, что нм теперь делать, их пропавший друг неожиданно появился перед ними и заговорил на неведомом языке».

Историю эту, очевидно, слышало возле пирамид не­мало людей; мы знаем ее примерно в десяти вариантах. В каждом из них повторяется и это обращение к остав­шимся в живых «на неведомом языке». Правда, одни говорят, что несчастный лишь начал заикаться, другие утверждают, что после своего исчезновения он вернулся к товарищам по тайному коридору, ведущему к водам Нила, а третьи считают, что все это известно только Аллаху.

Ни в одной из названных книг автор не обременяет читателя сведениями о размерах пирамид, об угле на­клона коридоров, о внешнем виде построек и т. д., не приводит и имен их основателей. Зато мы можем про­честь, например, о человеке, который спустился в Великую пирамиду, «нашел там клад драгоценных камней, засунул один из этих камней себе в рот и тут же окаменел». В другой книге, напротив, говорится, что он оглох, но когда вынул камень изо рта, слух к нему вернулся». По сообщениям иных авторов, в пирамидах скрывались «клады золотых монет, уложенных столбиками,

и стоимость каждого соответствовала не одной тысяче динаров, но когда упомянутый человек хотел взять несколько таких монет, он не смог их поднять».

 

 

Пирамида на рисунке неизвест­ного арабского автора XIII века

 

Алъ-Масуди тоже пишет о смельчаке, который добрался до одного из подземных помещений пирамиды. «И нашел там статую шейха из зеленого камня, на нем было красивое одеяние, он сидел диване, перед изваянием шейха стояли статуи мальчиков, которых он обучал. Упомянутый человек пытался взять одну из этих статуй, но не смог сдвинуть ее с места. Затем вошел в квадратную комнату, подобную предыдущей, и обнаружил там петуха из драгоценных камней, который стоял на зеленом столбе. Глаза петуха освещали все помещение, и когда человек к нему приблизился, петух закукарекал и замахал крыльями. Человек пошел дальше и оказался у статуи женщины из белого камня, на голове ее было покрывало, а по бокам стояли каменные львы, которые бросились на него и чуть было не разорвали на части. Он едва успел унести ноги».

Это довольно увлекательное повествование, примерно такое же, как рассказ о пещере Аладдина и Али-Бабе из «Тысячи и одной ночи», и мы могли бы привести еще немало подобных отрывков. Однако сейчас нас интере­суют не восточные сказки, а сведения о пирамидах. Но действительно ли это только сказки? Нет ли в них не­коего отражения действительности? И нельзя ли извлечь из них «зерна истины»?

Многое в таких сообщениях, безусловно, вымышлено и не имеет под собой никакой почвы. Возьмем, к при­меру, утверждение аль-Масуди о свинце между плитами. Египтяне такого связывающего материала никогда не использовали, и никаких следов его не обнаружено. В эпоху строительства пирамид им не было известно же­лезо. То же относится к надписям в пирамидах, в неко­торых они, несомненно, были, но иероглифического письма никто из арабов тогда прочесть не мог. В еги­петских источниках не существовало и легенды о все­мирном потопе (хотя она встречается примерно у сорока других народностей), и в этом нет ничего удивительного. Нильские наводнения несли египтянам жизнь, а не гибель, египтяне вообще считали свою страну «даром Нила».

Но ряд утверждений, наверняка, не «высосан из паль­ца». В пирамидах действительно обнаружены гранитные саркофаги, правда - сейчас уже пустые; после завое­вания Египта арабами в них еще могли быть мумифи­цированные тела, возможно — от вторичных захороне­ний. В некоторых гробницах захороненные имели при себе свитки с длинными текстами из известной «Книги мертвых», а среди погребальной утвари в самом деле было множество статуэток, священных символов и та­лисманов. Есть гробницы, где обнаружены статуи, поз­воляющие объяснить и рассказы о «петухах из драго­ценных камней», хотя и не кукарекающих, или «змеях на лбу». В первом случае речь, возможно, идет о ста­туе бога Гора, которого изображали с головой сокола, его длинное стилизованное тело и правда напоминает «столб». В другом случае речь явно идет об урее в виде кобры, который украшал корону фараона. Близок к этому и пример с «шейхом» и его «учениками». Санов­ников изображали значительно крупнее, нежели их жен и детей, не говоря уже о подданных.

В этих и подобных им случаях, несомненно, отрази­лись реальные находки в египетских гробницах; упоминания же о темных, таинственных коридорах прямо от­носятся к пирамидам. Но не к пирамидам Гизе; пирами­да Хуфу стала доступна лишь с начала IX века, пирамида Менкаура—только с XV, а в пирамиду Хафра первый арабский посетитель попал еще позднее. Од­нако бы/ш доступны десятки других пирамид, очевидно, за несколько веков до начала нашего летосчисления. А как же быть с духами, сторожившими пирамиды? Как быть со статуями, которые умерщвляли людей, с маги­ческими силами, несущими пришельцам болезнь и смерть? Улыбнемся и ответим: поверья Востока, поверья темного средневековья... Но разве мало было и в Евро­пе и в Америке людей, и притом даже в нашем столе­тии, которые верили в «заклятия фараонов», постигав­шие «нарушителей их вечного сна»? По газетным сооб­щениям 20-х годов, двадцать один человек стал жертвой заклятия Тутанхамона, в том числе и сам первооткрыва­тель гробницы - Говард Картер. Впоследствии Картер прислал автору своего некролога письмо, которое кон­чил так: «В духовном отношении мы явно ушли от вре­мен древности не столь далеко, как это предполагают некоторые добропорядочные люди».

Но более всего волновали сообщения о кладах, скрытых в пирамидах. Здесь полет арабской фантазии не знал предела, и пирамиды превратились в «сокро­вищницы фараонов».

Тем не менее и в этом была доля истины. Хотя пирамиды и не были сокровищницами, но клады они в себе все же таили: не только клады с точки зрения археологической или художественной, но и клады настоящего золота. По крайней мере так было в древ­ности. Они таили в себе погребальную утварь египет­ских фараонов!

Страсть к золоту толкнула Колумба на открытие Америки, страсть к золоту побуждала алхимиков про­давать душу дьяволу, страсть к золоту вела анонимных грабителей и знаменитых властелинов в глубь пирамид. Историей зафиксировано, что первым властителем, с целью грабежа проникшим в пирамиду, был сын про­славленного  Харуна-ар-Рашида - багдадский халиф аль-Мамун.

В 831 году  аль-Мамун приехал в Египет, чтобы лично исполнить одну из обязанностей правителей. В дельте Нила вспыхнуло восстание крестьян против при­теснений сборщиков дани. В отличие от прежних оно приняло такие размеры, что для его подавления пона­добилось вмешательство самого халифа. Аль-Мамун не стал терять время на расследование и одним махом лик­видировал восстание. К чести его, надо сказать, что при этом он не допустил никакой дискриминации коптов — перебил все население Дельты без разбору, деревни сжигал, а схваченных в тростниках беглецов сажал на кол, не обращая внимания на то, кто из них правоверный мусульманин, а кто неверный пес. Было, видимо, чистой случайностью, а не проявлением геноцида, что численность коптов снизилась более чем наполовину. И если самый плодородный край Египта обезлюдел и на целые столетия пришел в запустение, то это лишь свидетельствует о жестокости халифа. После такого вос­становления порядка и авторитета у аль-Мамуна оказа­лось время, чтобы почтить своим вниманием пирамиды. Правда, то же самое он мог сделать и когда угодно до этого, хотя бы в 820 году, к которому относит его первые «изыскательские» работы в Великой пирамиде аль-Масуди.

Пирамиды были знакомы аль-Мамуну по рассказам отца, который неоднократно их посещал и всегда ими восхищался; слышал аль-Мамун и легенды о скрываю­щихся в них кладах. Он давно решил овладеть этими кладами и, было ли это в 831 или 820 году, приступил к делу. Напрасно советники двора предостерегали его, что пирамиды находятся под охраной могущественных духов, которые погубят каждого, кто попытается в них проникнуть; напрасно начальники его военной разведки говорили, что в пирамиды нет входа; остался он глух и и к словам специалистов по осаде вражеских крепостей, утверждавших, что проникнуть в пирамиды выше чело­веческих возможностей. «Аллах велик, всеведущ и мудр! Он наделил меня могуществом власти и будет охранять меня на этом н на том свете. Да исполнятся слова Ко­рана, сура седьмая, где сказано: "И уничтожили мы де­ло фараоново и людей его и все, что он построил". Мое слово твердо!»

Для начала аль-Мамун выбрал самую большую из пирамид - в ней, несомненно, должен был находиться и самый большой клад. Входа действительно не было; очевидно, в римские времена его замуровали, а может быть, он был уже открыт, но занесен песком. Когда поиски входа не принесли успеха, халиф приказал привез­ти стенобитные орудия После недолгих размышлений, к>да их поставить, он выбрал северную сторону. Трудно сказать, что это было: случайность или его убедили обслуживавшие таран воины, которым, естественно, хоте­лось работать на теневой стороне, но позднее выясни­лось, что решение это было необычайно удачным. Позд­нее - это значит после нескольких недель изнуритель­ного труда, казавшегося поначалу бесперспективным. Духи и правда охраняли пирамиду, как верили все, кроме аль-Мамуна: пальмовые бревна таранов треска­лись, а железные ломы гнулись. Затем какой-то камен­щик подсказал, что стену пирамиды может разъесть кипящий уксус. Халиф тут же повелел реквизировать все запасы уксуса и дров, воины привезли котлы, и из окрестностей пирамид надолго исчезли все мухи, а с ними, по всей вероятности, и духи-хранители. Полиро­ванная облицовка пирамиды треснула, в щель вонзился «рог» тарана, и дело пошло на лад, выломанные блоки с оглушительным грохотом падали с десятиметровой высоты в песок. Огромная дыра в стене пирамиды, по­хожая на воронку от бомбы, и ныне напоминает об успехе этого предприятия.

Однако неимоверный труд подданных аль-Мамуна не принес бы успеха, если бы им просто не повезло. Стоило им начать работу па несколько метров левее, и вряд ли они когда-нибудь проникли бы в пирамиду. Они извлекли из стены пирамиды более двухсот многотонных блоков, что было и при использовании тогдашней боевой техники (в том числе и такого «химического ору­жия», как уксус) немалым достижением, но каждый раз в отверстии показывался новый блок. И вдруг один из блоков не скатился вниз по стене, а... провалился внутрь! Это был великий момент. Можно себе предста­вить волнение изнуренных воинов и восторг аль-Маму­на, когда раздался грохот провалившегося камня. Все стенобитные орудия были перемещены туда, где образо­валась дыра, а когда проделали достаточно широкое отверстие, через него спустили канат. Доброволец, из­бавленный от страха перед духами при помощи одного динара, с горящим факелом спустился во тьму пирамиды. Что этот человек обнаружил в пирамиде, никто не записал. Не сохранилось и сообщения о том, что ви­дел в ней сам халиф. Вероятно, лишь то, что пробитое отверстие открыло доступ в так называемую Большую галерею, которая вела к самому сердцу пирамиды, к погребальной камере с саркофагом Хуфу. Итак, халиф попал в это помещение более коротким путем по срав­нению с тем, который проделал Хуфу, когда осматри­вал место своего последнего отдохновения, и с тем, которым проходят туда нынешние посетители пирами­ды. И все-таки другие искатели кладов уже побывали там до халифа.

Ни о каких находках аль-Мамуна в пирамидах ни в одном из источников его поры не упоминается. Наибо­лее близкий ему по времени автор, историк аль-Кайси (XII век) записал устный рассказ «...в узком проходе был найден гроб, похожий на статую мужчины, высечен­ную из зеленого камня. Когда этот гроб принесли к халифу и сняли крышку, под нею оказалось тело муж­чины в золотых доспехах, украшенных драгоценными камнями, в руке он держал меч, которому нет цены, а на лбу у него горел огнем рубин величиной с куриное яйцо; и халиф взял этот камень себе». Аль-Кайси ут­верждает, что «собственными глазами видел гроб, в ко­тором лежало это тело, он был похож на статую и стоял у дверей дворца халифа в Каире в 511 году» (хиджры, т. е. в 1117/1118 году).

Пожалуй, это было не слишком большой наградой за усилия, затраченные на проникновение в пирамиду. Такая гигантская сокровищница - и никаких кладов! Халиф аль-Мамун был в ярости. Он еще покажет этим пирамидам!

 

Сто лет спустя известия о боевых действиях аль-Мамуна против пирамид звучали уже иначе. Во-первых, ему сказочно везло, и, во-вторых, он уже вскрыл не одну пирамиду, а две. Описание того, что он в них об­наружил, стоит внимания:

«В первой пирамиде, западной, было найдено три­дцать сокровищниц из цветного гранита, наполненных редкостными драгоценными камнями, различными пред­метами роскоши, достойными восхищения статуями, разнообразпыми инструментами, великолепным оружием, смазанный мазью, составленной с таким мастерством, что это оружие не заржавело бы до второго пришествия. В другой пирамиде хранились сообщения жрецов, написанные на плитах из гранита, от каждого жреца одна плита мудрости, и на ней были обозначены его удивительные деяния. У каждой пирамиды есть свой страж кладов, ее хранитель; и эти стражи будут охранять пирамиды от любого нежелательного вторжения».

Правда, эти сообщения были предназначены для широкой публики: не мог же халиф потерпеть фиаско! Сам он был вне себя от ярости, потому решил сдер­жать свое слово и стереть пирамиды с лица земли. Начал он с третьей пирамиды, с пирамиды Менкаура. Очевидно, по той причине, что она была меньше других.

Предоставим же слово историку, да еще столь авторитетному, как ибн-Халдун (1332 - 1406), а отнюдь не Шахразаде (процитированный выше абзац взят из одной ее сказки). Ибн-Халдун упоминает о странном пристрастии к разрушительству еще у отца аль-Мамуна – Харуна-ар-Рашида. В своем большом сочинении, длинное рифмованное название которого лаконично переводится как «Время царств и империй», он пишет:

«„Клянусь богом, я уничтожу это здание!" - воскликнул ар-Рашид перед дворцом персидского шаха. И вот он приступил к разрушению дворца и собрал для этой цели множество рабочих, которые пользовались кирками, раскаляли здание огнем, а потом поливали уксусом. Но и это не помогло, постройка не поддавалась. Дабы избежать насмешек и позора, послал ар-Рашид к Яхье (нбн-Халиду. своему советнику, которого в ту пору держал в тюрьме) и спросил его, должен ли он отказаться от своих замыслов. И отвечал ему Яхья: „О владыка правоверных, не делай этого! Продолжай на­чатое, чтобы никто не мог сказать, будто владыка правоверных и предводитель арабов был не в силах уничтожнть то, что построили не арабы?"» Ар-Рашид согласился с ним, но дворец шаха так и не смог уничтожить.

То же случилось и с аль-Мамуном, когда он попытался разрушить египетские пирамиды. Хоть и согнал он множество рабочих, но успеха не добился. Рабочие отделяли друг от друга и выламывали камень за камнем, но добрились только до помещении между внешней и внутренней стенами, дальше они не проникли, и унич­тожить пирамиды им не удалось. Говорят, в результате всех усилии появилось отверстие, которое можно видеть и сейчас. Кое-кто полагает, что аль-Мамун нашел меж­ду стенами запрятанный клад, но «Аллаху это лучше известно».

Однако некоторые авторы, и в особенности знамени­тый багдадский лекарь и энциклопедист Абд-аль-Лятиф аль-Багдади (1161—1231), приписывают попытку разру­шения пирамид другому халифу, а именно аль-Малику аль-Азизу, сыну прославленного султана Саладина (Салах ад-Дина), противника Ричарда Львиное Сердце в период крестовых походов. Абд-аль-Лятиф был совре­менником Малика, а потому у его сообщения есть неко­торая гарантия достоверности.

«Несколько придворных Малика, люди, полностью лишенные разума и здравого смысла, убедили его, что надо разрушить пирамиды. И вот он послал рудокопов и рабочих из каменоломен, чтобы под присмотром не­скольких уважаемых эмиров и сановников они разру­шили красную пирамиду (т. е. пирамиду Менкаура. - В. З.), которая меньше двух других. Разбили лагерь, согнали людей со всех краев страны, что стоило боль­ших денег, и вели работы восемь месяцев без переры­ва. С величайшим напряжением им удавалось кирками и рычагами сдвинуть за день один или два камня и канатами стащить их вниз. Когда однажды такой ги­гантский камень сорвался и упал, грохот был слышен на многие километры вокруг, а горы дрожали, как при землетрясении... В конце концов они исчерпали все своп силы и бросили работу, поняв ее безнадежность. Не­смотря на все старания, они оставили на пирамиде лишь неприметный след, небольшое  отверстие, заметное только вблизи».

Было это так или иначе, халиф аль-Мамун остается первым известным истории человеком, который после завоевания Египта арабами вступил в пирамиду. Да еще в Великую пирамиду! Не считая, конечно, бе­зымянных рабочих, проложивших для пего путь и при­готовивших все для этого не лишенного удобств визита. Неужели известия тех времен дошли до нас лишь в виде сказок или легенд? По счастью, нет.

Историк аль-Кайси, уделивший особое внимание халифам I династии Аббасидов, записал рассказ одного современника той поры, который вступил в Великую пи­рамиду вскоре после того, как ее вскрыли, т. е. в пер­вой половине IX столетия.

«Он нашел там квадратную комнату со сводчатым потолком, а за нею коридор глубиной в десять локтей и притом достаточно широкий, чтобы по нему прошел человек. В каждом углу было по двери, которые вели в просторное помещение, где лежали тела усопших, и каждый усопший был завернут  во множество слоев материи, уже почерневшей от старости. Однако тела всех усопших оставались в полной сохранности; на го­ловах у них были волосы, причем ни единого седого, и потому возникало впечатление, что это трупы моло­дых людей. Трупы лежали так тесно один возле дру­гого, что отделить их было невозможно, а когда он попробовал их поднять, они оказались легкие, как воз­дух. Он говорил также, что там были четыре круглые шахты, полные человеческих трупов, и что все это место было загрязнено летучими мышами. Он заметил также, что там были погребены и различные животные. И еще говорил, что нашел кусок ткани примерно с локоть дли­ной; белоснежная хлопчатобумажная материя, выши­тая шелком, была свернута в форме тюрбана, а когда он ее развернул, там оказалась мертвая чайка, не утра­тившая ни перышка, словно она только что испустила дух... Из упомянутого помещения со сводчатым потол­ком можно было попасть в самую верхнюю камеру пи­рамиды, туда вел коридор шириной в пять шагов, но без ступеней... Этим коридором во времена аль-Мамуна можно было дойти до узкого прохода, где и была най­дена упомянутая гробница».

Это сообщение никак не упрекнешь в неясности. И верно, «квадратная комната со сводчатым потолком» в Великой пирамиде действительно существует, это так называемая пустая камера, некогда ошибочно имено­вавшаяся «усыпальницей царицы». Правда, в ней нет никаких угловых дверей, а есть лишь входы в две до­вольно узкие шахты. Зато из нее можно было попасть «в самую верхнюю камеру пирамиды», т. е. в усыпаль­ницу Хуфу. Описание мумифицированных тел сделано очень точно и выразительно, эти тела могли относиться к более поздним (вторичным) захоронениям Саисской э^юхи. Но что в этом сообщении особенно поражает, так это упоминание о «коридоре шириной в пять шагов, но без ступеней». Это первое из известных нам упоми­наний о Большой галерее, одной из удивительнейших достопримечательностей пирамиды Хуфу!

И, наконец, еще одно вполне достоверное сообщение, на сей раз принадлежащее посетителю пирамид Гизе. Записано оно Абд-аль-Лятифом в его «Повествовании о Египте». В конце XVIII века его перевел и опублико­вал французский ориенталист Сильвестр де Саси.

«Пирамиды построены из огромных камней от деся­ти до двадцати локтей длины, от двух до трех локтей высоты и такой же ширины. Но особенно восхищает удивительная тщательность, с какой эти камни обтесаны и уложены. Плиты так хорошо пригнаны, что между ними нигде нельзя просунуть ни иголки, ни волоска. Соединены они строительным раствором слоем не толще листка бумаги; не знаю, что это за раствор, состав его мне совершенно неизвестен. Камни покрыты древними письменами, которые ныне уже никто не может про­честь. Во всем Египте я не встретил никого, кто бы ска­зал, что умеет читать это письмо или знает такого чело­века. Надписей тут великое множество, и если бы у кого-нибудь возникло желание переписать только те из них, что видны на поверхности этих двух (самых больших) пирамид, он заполнил бы ими свыше десяти тысяч страниц».

Итак, арабы продвинулись в изучении пирамид зна­чительно дальше, чем неарабские авторы в эпоху, пред­шествовавшую завоеванию Египта. Несмотря на при­верженность к сказкам, они дали и весьма достоверную гипотезу возникновения этих (а также и иных) гигант­ских построек, полностью свободную от фантастических представлений и последовательно исходящую из обще­ственных предпосылок. Перечитаем еще раз слова Ибн-Халдуна, который писал в XIV веке, всего лишь за ка­ких-нибудь сто лет до той поры, когда венецианцы в сво­ем знаменитом кафедральном соборе изобразили пира­миды как библейские «житницы Иосифа».

«Знай, что все творения древних народов возникли единственно благодаря ремесленной сноровке и слажен­ному труду множества рабочих. Лишь так могли быть построены эти памятники и здания. II потому нельзя считать, подобно непосвященным, будто все дело в том, что наши предки сильнее нас. Человеческие существа в этом отношении отличаются друг от друга не в такой мере, как их памятники и постройки. Рассказчики вос­пользовались этим сюжетом и использовали его, чтобы наполнить свои истории преувеличениями. Они не поня­ли, что только благодаря высшей общественной органи­зации и ремесленной сноровке построены эти гигантские памятники, и потому приписывали их создание силе и способностям, которые, по их мнению, люди древности черпали из мощи своих тел, по это не так».

Долгое время арабы не могли сообщить о пирамидах ничего нового. Но успели они сказать немало. И притом весьма ценное.

Теперь опять слово было за европейцами.

 

Глава III

АВАНТЮРИСТЫ, СОЛДАТЫ И КЛАДОИСКАТЕЛИ

 

В первую тысячу лет после захвата Египта арабами пирамиды редко посещались европейцами. Полностью контакты Европы с Египтом не прерывались, но были минимальными. Первоначально их поддерживали одни византийцы; вскоре после своего изгнания из Египта они возобновили торговлю с ним, но в основном через сирийские порты, путешествия же в сам Египет стара­лись избегать. Позднее в устье Нила стали появляться корабли венецианских и генуэзских купцов, которые наряду с товарами и всякими болезнями приносили домой различные известия о Египте, но весьма поверх­ностные и не слишком достоверные. Впрочем, мало кто в ту пору попадал дальше Александрии. Она постепен­но приходила в запустение и представляла собой жалкие останки былого птолемеевского и византийского велико­лепия. В глубь египетской территории не проникли даже крестоносцы.

Походы крестоносцев, эта злосчастная авантюра Ев­ропы на Ближнем Востоке, поначалу не затронули Египта. Их целью, во всяком случае официальной, было отвоевать «Святую землю» у неверных. Этими невер­ными были турки-сельджуки, которые завладели ею в 1055 году, у них-то участники первого крестового похо­да и отвоевали в 1097 году Иерусалим. Затем к концу XII века большую часть Сирии и Палестины захватила египетская династия Фатимидов. Папа Иннокентий III организовал в 1202 году крестовый поход против них. Целью этого четвертого по счету похода было взятие Александрии, но в результате происков венецианцев крестоносцы двинулись против Константинополя и под­вергли его страшному опустошению. В 1219 году на египетскую землю вступили участники пятого крестово­го похода, но они завоевали одну Дамиетту (нынешний Думьят) у восточного устья. Нила, однако вскоре утратили и ее. Несколько дальше продвинулись в 1249 году участники седьмого крестового похода, возглавляемого французским королем Людовиком IX; во время сраже­ния король попал в плен, из которого освободился за колоссальный выкуп, и с остатками крестоносцев отсту­пил в Аккру. Между тем до Египта добралось несколь­ко тысяч европейских детей. Дело в том, что монахи распространили безумную идею. будто невинные дети больше преуспеют в борьбе с неверными, чем грешники-взрослые. В 1212 году 15 тысяч Детей под предводи­тельством двенадцатилетнего Стефана из Марселя со­бралось для отплытия на Восток; часть детей погибла во время морской бури, остальных христиане-капитаны продали египетским работорговцам. Примерно так же закончилась и вторая экспедиция из 20 тысяч детей, которых вел Клаус из Кельна. Никто из них в Европу не вернулся, и если они и видели в Египте пирамиды, то сообщений о них никаких не оставили.

В конце средних веков одной из наиболее распро­страненных в Европе книг о Египте было «Путешествие Мандевиля». Ее автор — по всей вероятности, льежский врач Жан де Бургонь, живший в конце XIV столетия, который, как считает ряд ученых, возможно, посетил Египет. По-чешски она вышла приблизительно в 1400 году в переводе Вавржинца из Бржезовой: «А земля Египетская есть земля длинная и узкая, ибо лежит она но берегам Нила, и насколько Ннл, когда широко разо­льется, заливает почву, такова и ширина всей земли. Поелику в Египетской земле редко или же не идет вовсе дождь, и ни снега, ни росы, ни грома, ни молнии не бывает, но постоянно стоит погода ясная...» Помимо названий городов и областей, которые приводятся до­вольно точно, и сообщений о том, что «люди там верят в Магомета», но «есть и христиане», и они «расцветки красной и черной, как мавры», мы можем прочесть, что «в египетской пустыне много святых пустынников и от­шельников, кои часто видят множество дивных вещей», среди них, например, «одну тварь вроде, человека с боль­шими острыми рогами», которая «подобна мужчине сверху до пупка, а ниже подобна козе». Там якобы можно видеть и «единственную на веем свете птицу феникс», но такая возможность представляется только раз в пятьсот лет, после того как она сгорит, превра­тится в пепел, а потом заново обернется живой птицей. «Это говорили мне языческие жрецы, ссылаясь на пись­мена, где написано, что так оно было и будет». Встре­чается там будто бы «сказочная птица с золотой коро­ной на голове и с крыльями огненного цвета». Сам автор, как он утверждал, «дважды видел ее собствен­ными глазами». Но пирамид он, увы, не видел ни разу Даже не слышал о них.

То же случилось и с литомышльским горожанином Мартином Кабатником, который действительно побывал в Египте в конце 1491 — начале 1492 года. В своем «Путешествии из Чехии в Иерусалим и Каир» он пишет, что в Каире поднимался на «султанов град», то есть на нынешнюю цитадель. «Оттуда я лучше, нежели с иного места, видел Египет и, стоя у стены, смотрел на раскинувшуюся посреди чистой песчаной равнины страну и нигде не узрел ни холмов, ни лесов... А случи­лось то перед самым полуднем, н небо было чистое-чистое...» С этого места даже в не очень ясную погоду можно видеть пирамиды Гизе, Абусира, Саккара, а иной раз и Дашура. Но почему-то он их не заметил.

Путевые заметки и всякого рода бестселлеры больше говорят о вкусах пишущих, чем об уровне их научных знаний, которые обычно заключены в книгах, написан­ных учеными для ученых. Такие книги появились уже в период средневековья. Но первую поистине научную информацию о Египте и пирамидах мы находим только в знаменитой «Космографии» (1544) Себастьяна Мюнстера. Автором ее был немец из Пфальца, бывший мо­нах, сторонник реформации. Хоть сам он в Египте не был, но как ученый-географ добыл о нем достаточно сведений из старых сочинений, приложил даже первый современный чертеж пирамиды. «Пирамида есть четы­рехгранная башня, возносящаяся от основания до верха весьма высоко, и чем выше, тем все более узкая», - можем мы прочесть в его книге. «Эти пирамиды или башни, кон воздвигнуты были в Египте и, как говорит Солин, все творения рук человеческих превышали, стоя­ли на некоем скалистом холме к северу от Мемфиса... Одна, как пишет Страбон, имела периметр в тысячу и пятнадцать шагов. И хотя было их в земле Египетской на многих местах немало, однако ни одной ценнее не было нежели эти три, они весь свет своей славой напол­нили. Две из них к семи чудесам света причислены были».

Ближайший вслед за Мюнстером печатный чертеж пирамид появился уже по описанию настоящего очевидца. Опубликовал его в 1546 году итальянский архи­тектор Себастиано Серлио в книге о памятниках древ­него зодчества, которую он издал в Антверпене. Впервые он изобразил и Большого сфинкса; в отличие от описания Плиния он не выглядит здесь чудовищем, а скорее похож на даму с немного загадочной улыбкой, причесанной по тогдашней моде и даже с бюстом. Но это не должно сбивать нас с толку, речь, безусловно, идет о Великой пирамиде, в ней ясно виден и большой пролом, пробитый халифом аль-Мамуном.

Кто передал это описание Себастиано Серлио, мы не знаем. Однако нам известна примерно дюжина отваж­ных людей, которые побывали у пирамид во времена открытия Нового и Старого Света. И не только побы­вали у пирамид, но и вернулись в Европу с их опи­санием.

Жизнь любого из первых посетителей Египта на заре Нового времени могла бы послужить сюжетом для при­ключенческого романа, хотя их человеческие судьбы освещены в источниках большей частью отрывочно и туманно. Однако мы не можем подробно рассказать о них здесь - это увело бы нас слишком далеко, и потому уделим им лишь столько внимания, сколько они сами уделяли пирамидам. Что касается их «служебной» характеристики, то обо всех можно сказать коротко: это были настоящие мужчины!

Сейчас в Египет ездят па летний отпуск: стоит сде­лать необходимые прививки, получить заграничный пас­порт, сесть в самолет - и через четыре с половиной часа после вылета из Праги мы уже в Каире. В те времена надо было плыть из Европы на парусном суд­не, да еще по морю, облюбованному пиратами; паспорт заменяли меч за поясом да пара надежных пистолетов; отелей там не существовало, и потому лучше всего было ночевать в песчаной яме или в какой-нибудь гробнице; местность кишела разбойниками и змеями; чума была повсеместным явлением, и от государственных учреж­дений лучше всего было держаться подальше; вместо вошедшего в пословицы арабского гостеприимства лю­бой иностранец со времен крестовых походов неизменно встречал там неприязнь и ненависть. Те, кто тогда отправлялся в Египет, были из того же теста, что и команды Васко да Гамы, Кабрала, Магеллана.

Первым из таких давних посетителей пирамид был, очевидно, раввин Беньямин Тудельский, который попал к ним в 1173 году, во время своего путешествия по местам еврейской истории. Но он не записал о пирами­дах ничего особо интересного, так же как Гийом де Больдензеле, который посетил их в 1336 году, или Сиголи, путешествовавший по Египту в 1384 - 1385 го­дах. Незаурядное описание привез в Европу лишь фран­цузский барон д'Англюр, ставший в 1395 году свидете­лем того, как с пирамид снимали наружную облицовку. «Мне сказали, что уже более тысячи лет отсюда добы­вается камень, из которого строятся самые красивые здания Каира. Султан берет себе две трети дохода, треть получают рабочие». В 1486 году по пути в Свя­тую землю к пирамидам попал немец Брейденбах из Мангейма; он отказался признать в них «житницы Иосифа», ибо «это постройки из сплошного камня, а вовсе не полые, и, как говорят, это гробницы древних правителей». В начале XVI века пирамиды посетил первый путешественник из России Михаил Гиреев, одна­ко, подобно своим ближайшим последователям (Ф. Ф. Дорохину, В. Григоровичу-Барскому и др.), основное внимание он уделил тогдашним Каиру и Александрии. В 1512 году у пирамид оказался Доменико Тревизан, посланник Венецианской республики; его проводник Закария Пагаки первым отметил их народное назва­ние — «холмы фараонов». В том же году их посетил посланник французского короля Людовика XII Андре Леруа со своей свитой. Его советник Жан Тено написал о Великой пирамиде: «Для этой постройки недостаточ­но названия "чудо света" — это попросту нечто непо­стижимое!»

Очевидно, все эти посетители довольствовались ос­мотром пирамид Гизе и - самое большее - обошли вокруг них. Первый европеец нового времени, о котором мы знаем, что он побывал и внутри пирамиды, был Пьер Белон, профессор Сорбонны, более известный под именем Беллоний. «Самая большая из этих трех пирамид сохранилась хуже других, — пишет он в „репор­таже" из ее внутренних помещений в 1553 году. _ Пройдя значительное расстояние по наклонному кори­дору, я добрался до шахты, по поводу которой Плиний утверждает, что она имеет глубину в восемьдесят шесть локтей и ведет к Нилу; ныне она почти доверху засы­пана камнями и щебнем». Затем он прошел «ходом по правую руку» в «камеру, расположенную в самом цент­ре пирамиды», где его испугало хлопанье крыльев больших летучих мышей. «Она имеет шесть шагов в длину и четыре в ширину, облицована полированным камнем; здесь находится большая гробница длиной в двенадцать стоп и шириной в шесть стоп, сделанная из черного мрамора, и, как говорят, в ней был похоронен древний повелитель». (Тут Белон поддался обманчивому впечатлению, которому поддаются и многие сего­дняшние посетители пирамид при взгляде на матовый серо-коричневый саркофаг: он сделан не из мрамора, а из гранита.) В пирамиду Хафра он не попал: «Она не имеет входа и для человека недоступна; ее вершина кончается острием, и, как говорят, она была покрыта мрамором и тоже служила гробницей». При осмотре пирамиды Менкаура он упомянул об истории с Родопис и от себя заметил: «Эта постройка прекрасно сохрани­лась, будто ее только что завершили».

Таким образом, в середине XVI века благодаря Белону, или Беллонию, мы снова оказались на том же уровне знаний о пирамидах, что и за полтора тысяче­летия до этого, во времена Плиния; что же касается сведений об их размерах, то мы вернулись вспять к самому Геродоту, ибо его сообщений никто не проверял. Новыми были лишь сведения о внешнем виде пирамид, которые подтверждали то, что видел еще д'Англюр: пирамиды постепенно теряли свое «шелковое» одеяние, но никто их вместо него не «покрывал рогожами». Их постигла та же участь, что и весь Мемфис, первую столицу Древнего Египта. Когда в 640 году Амр Ибн-аль-Ас заложил свою новую столицу - Фустат, а пол­ководец династии Фатимидов Джаухар на пепелище этого города основал в 969 году Каир, их строители нуждались в материале для дворцов, казарм, мечетей, жилых домов и оборонительных сооружений. В новый главный город первым делом перекочевывали обломки старого; когда же они оказались исчерпаны, очередь дошла до «холмов фараонов». Облицовке пирамид Гизе была предоставлена особая честь - ею в XIV веке украсили медресе султана Хасана под цитаделью. И ныне даже ночью можно распознать эту облицовку сре­ди других камней: в свете тысяч ламп, свисающих длинными гирляндами» она блестит, как при полуденном солнце.

 

 

Пирамиды, изображенные как «житницы Иосифа». Мозаика в вене­цианском соборе св. Марка (XIII век)

 

Не много нового мы узнали и от следующих посети­телей пирамид, но их сведения были довольно инте­ресны. В 1581 году пирамиды посетил Жан Палерн, посланник французского короля Генриха III. Вход в самую большую пирамиду показался ему «маловат», а количество летучих мышей в ее коридорах, наоборот, «великовато»; неустанно кружась, они гасили факелы проводников, так что «в этой загробной тьме ничего не стоило провалиться в одну из бесчисленных шахт или в какой-либо из наклонных коридоров». Больше всего Палерна восхитил саркофаг: когда он в этот сар­кофаг постучал, «раздался звук, подобный колоколу», это было открытием, которым драгоманы пользуются до сих пор как средством для получения небольшого дополнительного бакшиша. В пирамиду Хафра «не было входа, не нашлось в ней и внутренних помещений; по­верхность ее была частично отполирована и не имела ступеней, так что подняться на ее вершину, которая кончалась острием, не было возможности». В целом же Палерн был искренне восхищен пирамидами: «0ни более великолепны, чем памятники античного Рима!»

Англичанин же Джордж Сандис наоборот был сдер­жанным человеком и считал, что откровенно восхищаться может только дурно воспитанный человек. «Эти три варварских монумента, памятники хвастовства и суетной спеси, - приводит он в своих "Путешествиях" (1610) слова Плиния, воспроизведенные на английском языке эпохи короля Якова I Стюарта (своеобразие этого язы­ка трудно передать в переводе). - И вот мы приняли решение осмотреть их снаружи и изнутри. Наши яны­чары остановились перед входом и несколько раз выпа­лили внутрь из аркебузов; некоторые из них остались снаружи охранять нас от нападения диких арабов. Чтобы нам легче было идти, мы сняли обувь и большую часть снаряжения и одежды, ибо нам говорили, что там будет страшная жара. Наш предводитель, мавр, шел впереди, и каждый из пас держал перед собой горя­щий факел. Это был опасный путь, мы то и дело спотыкались, па что-нибудь наталкивались, обдирали себе кожу и через каждые несколько шагов останавливались. Поначалу мы спустились примерно на сто стоп, по не по ступеням, а по пологому склону и после неприятного спуска оказались перед входом в другой коридор... Ка­кой-то каирский паша, интересовавшийся тайнами пира­миды, послал, как рассказывают, несколько осужден­ных, хорошо снабженных факелами и провиантом, чтобы они ее обследовали; говорят, кое-кто из них вышел из пирамиды в тридцати милях от нее посреди пустыни. Но это одни разговоры, чтобы удивить людей».

Затем Сандис с факелом в руке спустился вслед за мавром в нижнее помещение, но и там ничему не уди­вился; оттуда он восходящим коридором добрался до большой галереи. Однако там сразу точно забыл о своих принципах: «Это коридор невероятной высоты и ширины, он и верно вроде бы как для великанов. От середины прохода стены его расширяются с боков усту­пами, и он представляет собою удивительное творение архитектуры; образуют его мраморные блоки такой величины и так тщательно пригнанные, словно он вы­рублен в скале. В конце его мы вошли в просторное помещение двадцати стоп ширины, сорока длины и ог­ромной высоты; оно сооружено из блоков такой величи­ны, что восемь их хватило на всю ширину и шестна­дцать — на длину... В середине стоит саркофаг без крышки, пустой, он изготовлен из цельного куска кам­ня и звенит, как колокол». Приведя все размеры, Сандис продолжает: «В нем покоился труп основателя пирамиды. Такие монументы [тогдашние властители] ставили, конечно, не из одного только хвастовства; они были уверены, что после их смерти душа не погибнет, а по прошествии тридцати тысяч лет вновь соединится с телом и, воскрешенное, оно будет жить так же, как жило прежде».

Последнее замечание поражает нас: не только пото­му, что в погребальной камере его автор изменил свои взгляды, но, главное, потому, что совершенно неожидан­но, без указания источников, он высказал нечто весьма подобное тому, к чему египтологи пришли лишь несколь­ко столетий позднее... Как это случилось? Неужели древние представления о посмертной жизни, о которых и Геродот узнал чрезвычайно мало, продолжали жить в устной традиции людей, окружавших пирамиды? В устной традиции людей иной национальности, иной ре­лигии?

Ответа на этот вопрос у нас нет. Зато мы можем ответить на другой вопрос, который ныне задают себе посетители пирамиды Хуфу, сравнивая размеры сарко­фага и прохода из Большой галереи. Саркофаг сделан из цельного куска гранита и через проход не пролезет, тем более через узкий коридор перед входом в погре­бальную камеру, через который можно пройти лишь сгорбившись. Как же он туда попал? На этот вопрос в 1616 году ответил Пьетро делла Валле, так же просто, как и гениально: «Не иначе как они должны были доставлять саркофаг в камеру, когда пирамида еще только строилась». Впрочем, один раз этот замечательный путешественник по странам Ближнего Востока, который одним из первых европейцев нового времени посетил Вавилон и Персеполь, все же ошибся. Он утверждал, будто Великая пирамида почти достигает высоты храма св. Петра в Риме. Но она и без вершины выше. На пять с половиной метров.

 

 

 

Иллюстрация к книге Эдварда Мельтона (1661)

 

С конца XVI — начала XVII века у путешествен­ников растет желание как можно больше узнать о пира­мидах. Древние сведения о размерах проверил прежде всех Просперо Альпини, лекарь венецианского кон­сульства; от него же мы имеем сообщение, что в 1584 году Ибрагим-паша по совету какого-то мага расширил вход в Великую пирамиду и снова искал в ней клады. Подробные описания пирамид оставили немецкий путе­шественник Баумгартен и француз Савари де Бреве, который констатировал то, что некогда говорил еще Абд-аль-Лятиф: «Щели между блоками погребальной камеры так узки, что в них не войдет и кончик иглы». Немецкий иезуит Ванслеб, которого французский ми­нистр Кольбер послал в Египет на поиски старых руко­писей, подготовил первые переводы арабских сообщений о пирамидах. Англичанин Эдвард Мельтон в 1661 году измерил Великую пирамиду и первым посетил пирами­ды Дашура. В своем труде «Достопримечательности и памятники старины, виденные во время путешествия по Египту» (издан в Амстердаме) он поместил и изобра­жения пирамид. Фантастическое зрелище: стоят одна возле другой как палатки в переполненном кемпинге, а некоторые так узки, что их не отличить от обелисков.

Но вот наконец к пирамидам пришел ученый. Это был Джон Гриве, профессор астрономии Оксфордского университета. В 1638 году он тщательно измерил все три пирамиды Гизе. Данные округлял до шестидесятых долей фута и двенадцатой доли градуса; однако не станем их здесь приводить, ибо позже их превзошли еще более точные данные. Но два результата его рабо­ты до сих пор заслуживают внимания. Первый из них — доказательство, что пирамиды построили египтяне, а не евреи, как в ту пору верила вся Европа. (Характерна его аргументация: в Библии сказано, что евреи во время египетского пленения «месили и обжигали кирпич», но «эти слова нельзя отнести к пирамидам, ибо они пост­роены из камня».)

К другому интересному выводу он пришел после изучения сведений греческих и римских авторов о по­гребальных обрядах древних египтян. Судя по ним, «египтяне верили, что пока мертвое тело остается нетро­нутым, его дух живет». Прошли два столетия, прежде чем египтологи подтвердили это на основании египет­ских источников.

Результаты своих обмеров и исследовании Джон Гриве издал в книге «Пирамидография, или рассужде­ние о пирамидах в Египте», которая вышла в Лондоне в 1646 году. Встретили ее с большим интересом, хотя после победы Кромвеля у Нэзби перед англичанами возникли куда более актуальные проблемы. Это вообще была первая научная книга о пирамидах.

Прежде чем после Гривса к пирамидам снова попал ученый, прошло немало лет. Все больше появлялось здесь путешественников, людей самых различных про­фессий и интересов - от служителей церкви и торгов­цев до дипломатов и офицеров разведки. Многие из них считали необходимым поделиться увиденным с чита­телями; но что касается пирамид, то они, как правило, ограничивались обычным описанием и цитатами из античных авторов, которые терялись во множестве со­общений о грабителях-бедуинах, ленивых слугах, ник­чемных шейхах и т. п., а также о том, что у них там было или чего не было к обеду. Некоторые из этих книг и поныне в цене, главным образом благодаря шрифту и переплету.

 

 

 

Типы пирамид. Иллюстрация к книге Фредерика Нордена (1737)

 

Подобных путешественников и писателей больше всего занимали в пирамидах их происхождение и назна­чение. Голландец Перизоний, известный историк (одна­ко историк Рима), вопреки аргументам Гривса провоз­гласил их в 1711 году несомненным делом рук евреев. Его соотечественник Эгмонт незадолго до того (в 1709 году) высказал предположение, что их велели постро­ить царь Нимрод или царица Далука[22]. Так или иначе связывали их с евреями и другие авторы, например француз Тевено. «Саркофаг в Великой пирамиде, — утверждал он, — потому пуст, что был предназначен для фараона (Рамсеса II), который утонул в Красном море во время преследования евреев». Датский востоко­вед Фредерик Норден, по профессии морской офицер, автор «Путешествия в Египет и Нубию» (1737), из того факта, что на пирамидах ему не удалось обнаружить надписей, вывел небезынтересное заключение: будто их построили еще до изобретения письменности. Британ­ский путешественник Томас Шоу, посетивший Гизе в 1721 году, пришел к выводу, что «внутренняя конструк­ция Великой пирамиды малопригодна для гробницы, а потому, скорее всего, эта постройка была храмом».

И все же в знаниях о пирамидах наблюдался не­большой прогресс. Подробную работу об их внутреннем устройстве и назначении написал Бенуа де Майе, который, очевидно, но жалел промоин на их изучение, ибо в 1692 - 1708 годах был французским консулом в Каире. Упоминавшийся ранее Норден обследовал и развалины зданий в окрестностях пирамид Гизе, на что ранее никто не обращал внимания; он выяснил, что это остатки хра­мов, о которых упоминал еще Геродот. Сверх того он посетил пирамиды Саккара и первый указал, что они не всегда имели правильную геометрическую форму. Однако, когда Норден попытался установить различные типы пирамид, он порой давал волю своему богатому воображению. Известную роль в изучении пирамид сыграл и французский иезуит Клод Сикар (1677 - 1726), больше, правда, прославившийся как открыватель Фив, столицы Нового царства. Следующий значительный шаг, вернее, даже прыжок в изучении этого вопроса совер­шил Ричард Покок, автор книги  «Путешествие по Египту», которая вышла в Лондоне в 1755 году.

Ричард Покок (1704 - 1765) был по профессии юри­стом, но как независимый богатый джентльмен вскоре сменил судейский парик на шляпу путешественника и в 1737 году отправился в Египет; по возвращении он был избран членом Королевского общества, по нашим поня­тиям - Академии наук, и завершил свою карьеру в качестве епископа. Край фараонов привлекал его свои­ми памятниками и загадками, он пересек его с севера на юг, большей частью на осле, с ружьем за плечами, и добрался до Фив. Этот город «стовратный», где «со­крыты в домах богатейшие клады», как воспевал его Гомер, уже долгие столетия лежал в развалинах. В VII веке до н. э. его уничтожили ассирийцы, затем он был частично восстановлен, но в период внутренних войн II - I веков до н. э. снова опустошен. Покок осмот­рел остатки его храмов, которые лишь вершинами пило­нов и капителями колонн в виде цветов лотоса выгля­дывали нз песка. Потом он перебрался на западный берег Нила, в Бибан-эль-Мулук, Долину царей. Это был самый западный уголок Египта, населенный, по мнению феллахов, духами и страшилищами, где спо­койно себя чувствовали лишь разбойники пустыни; соб­ственно, это даже был не уголок, а никуда не ведущая расщелина между отвесными каменными стенами, засыпанными песком. Пококу удалось избежать пуль, сы­павшихся на него из заброшенных усыпальниц, а когда он на стрельбу ответил стрельбой, то получил доступ в 14 гробниц. Его сообщения взбудоражили весь мир: он открыл знаменитый Фиванскнй некрополь, о котором еще Страбон упоминал как о тайном подземном клад­бище фараонов. Когда Покок написал, что «по труду, затраченному на их строительство, некоторые из них наверняка могут сравниться с пирамидами», это каза­лось почти невероятным, ныне это подтвердит каждый, кто имел возможность посетить их и сравнить с пира­мидами. Притом знаменитая гробница Тутанхамона, открытая по счету шестьдесят второй только в 1922 году, - одна из самых небольших и скромных. Но об этом позже; скажем лишь, что в 1738 году Покок счаст­ливо вернулся из Долины царей и, после того как изу­чил ее окрестности, приказал отвезти себя на маленьком барке назад, в Каир.

Вы уже наверняка заметили, что все, кто до сих пор посещал пирамиды, начиная с Геродота, обращали внимание лишь «на три пирамиды Гизе». И хотя некоторые упоминали, что существуют еще н другие, никто, кроме Мельтона и Нордена, не описал ни одну из них. Не напоминают ли эти давние путешественники и уче­ные современных туристов, из тех, кто осматривают «три государства за два дня», а прилетев в Каир, совер­шают поездку в Гизе и, сделав пару обязательных фото­графий («Я и пирамида»), поспешают далее? Нам не хотелось бы подозревать их в подобном верхоглядстве, тем более что к Саккара и Медуму тогда явно не вела асфальтированная дорога, однако факт остается фак­том: пирамиды они не считали объектом, достойным внимания. Покок был исключением из правила - иск­лючением, которое позднее стало правилом.

В своей книге он привел описания восемнадцати пирамид с соответствующими чертежами: трех боль­ших пирамид Гизе, трех в Абусире, одной большой в Лиште и еще девяти малых, кроме того, двух совершен­но иного типа в Саккара и Дашуре. Хотя о саккарской пирамиде неплохую статью написал еще Норден, а о дашурской  - Мельтон, Покок долго считался их перво­открывателем. Книги обоих его предшественников вы­шли малым тиражом и были забыты, в то время как его книга, написанная живым, свежим языком и снабженная прекрасными иллюстрациями, пользовалась большой популярностью. До тех пор в Европе считали, что все пирамиды похожи одна на другую как две капли воды, и вдруг оказалось, что есть по крайней мере три типа пирамид. О саккарской пирамиде даже возник спор, пирамида ли это вообще: некоторые ученые еще в конце прошлого столетия не хотели признать ее пира­мидой. Раз пирамида не соответствует схеме - это ее вина!

А пирамида в Саккара в самом деле необычная. Например, основание у нее не квадратное, как у дру­гих, но с первого взгляда этого даже не увидишь. Глав­ное же, форма у нее не строго пирамидальная, а сту­пенчатая — она как бы ступенями подымается прямо из земли. Ныне мы знаем, что это первая, древнейшая египетская пирамида и что построена она по приказу первого фараона III династии, Джосера, примерно в начале XXVII века до н. э.; нам известно также, что зодчего, создавшего ее, звали Имхотеп. Покок, правда, этого не знал, однако прочтем, что ему удалось выяс­нить.

«Неподалеку (от деревни Саккара) есть пирамида, которую арабы называют "ступенчатой". Я не мог ее измерить иначе, нежели шагами, причем выяснил, что с северной стороны она имеет триста футов и с восточ­ной двести семьдесят пять. По моим подсчетам, ее высота равна ста пятидесяти футам; она имеет шесть ступеней или ярусов, каждая шириной в одиннадцать футов и высотой в двадцать пять футов... Наружный слой - из тесаного камня, и в каждом ярусе по два­дцати плит друг над другом». Его измерения не были абсолютно точными, в действительности он недодал пирамиде в высоту 50 футов, более узкой стороне около 75 футов, более широкой стороне чуть ли не 100 футов. Однако попробуй-ка без инструментов измерить точнее, когда около нее груды песка, выступы скал, различные углубления, а в одном месте яма, словно бы ведущая в ад!

Вторая из своеобразных пирамид, описанных Пококом, - «пирамида с ломаными гранями» в Дашуре. Кажется, будто архитектор первоначально задумал ее более высокой, но, когда была возведена первая треть, вдруг принял решение ускорить строительство и потому придал стенам более резкий наклон. Это одна из крупнейших пирамид, у нее квадратное основание с длиной стороны 185,5 метра, высота ее - 92.2 метра (это опять же более точные данные, чем у Покока). Кроме того, это вообще одна из наиболее хорошо сохранившихся пирамид, ее облицовка из турского известняка, восхи­тившая Покока. большей частью уцелела до наших дней. Построенл она но приказанию отца и предшест­венника Хуфу царя Снофру примерно в начале XXVI века до н.э.

Как мы уже знаем, приоритет открытия двух этих пирамид приписывается Пококу незаслуженно, однако никто не станет отрицать его приоритет в другом зна­чительном открытии. Ведь именно он нашел в Гизе остатки «дороги из полированного камня», ведущей от Великой пирамиды к Нилу, той дороги, о которой не­когда упоминал Геродот. Ныне нам известны лишь несколько украшавших ее рельефов, геродотовых «выте­санных в камне картин», остальная часть дороги исчезла. Пококу мы обязаны большинством сведений, которые мы о ней имеем.

В книге Покока «Путешествие по Египту» приведено шестьдесят одно измерение Великой пирамиды н футах, дюймах,  градусах и минутах. Видно, в ней было еще что измерять лаже после Гривса и Сикара, данные которых Покок или заимствует и уточняет, или допол­няет. Осталось, что измерять, и после Покока, как вы­яснил Карстен Нибур, который пришел к подножию пирамиды весной 1762 года.

Карстен Нибур (1733—1815) в отличие от всех своих предшественников измерял пирамиды как профессио­нал, по образованию он был землемер, так что кроме теодолита умел пользоваться и астролябией. В 1761 году Нибур вместе с пятью молодыми учеными был отправлен в путешествие «в Аравию и соседствующие с ней страны» Фредериком V, королем сильного в ту пору датского государства. Это путешествие началось неудачно: поначалу из-за безветрия они не смогли вый­ти из Копенгагена, потом буря отогнала судно к берегам Исландии. Дальше дело пошло еще хуже: участ­ники экспедиции в Стамбуле перессорились и были близки к тому, чтобы решить спор с помощью мышьяка и пистолетов. Закончилась же экспедиция катастрофи­чески: один за другим погибли все ее участники, кроме Нибура, который в 1767 году, пережив неимоверные мучения, вернулся в Копенгаген из Египта и Йемена один, через Бомбей, Басру, Багдад, Мосул, Стамбул, Бухарест и Варшаву, Зато он преуспел в изучении гео­графии и растительного мира. Но ему не удалось вы­полнить одно из главных своих намерений, а именно «понять взаимосвязь прилива и отлива в Красном море с исходом евреев из Египта, как о том сказано в Биб­лии».

Нибур начинал путешествие в скромном звании по­ручика (он не имел ученого звания и был не дворяни­ном, а всего лишь сыном крестьянина) и как землемер должен был уточнять и дополнять карты. Прибыв из Александрии в Каир и выполнив свою непосредствен­ную задачу (составление первого подробного плана Каира со всеми мечетями, базарами, улицами, колод­цами, каналами, дворцами и кладбищами), он с бота­ником Форскалом в сопровождении арабов-проводников отправился в Гизе. Путь Нибуру преградил местный шейх и после бесцеремонного намека на бакшиш отнял у него астролябию. (Из-за этих инструментов Нибур и прежде имел неприятности: когда любопытные, загля­нув в них, увидели перевернутое изображение, они поду­мали, что перед ними чародей, который явился, чтобы перевернуть их дома вниз крышей.) «Этого я ему, ко­нечно, простить не мог, схватил его за длинную шаль, обмотанную вокруг шеи, а поскольку он некрепко дер­жался за уздечку коня, то тут же слетел наземь. Я оказался в крайне опасном положении, ибо молодой шейх почувствовал себя чрезвычайно уязвленным тем, что кто-то сбросил его с коня в присутствии сбежавшихся на шум жителей деревни, да еще этот "кто-то" был христианин... Шейх без промедления вытащил пи­столет и приставил к моей груди. При всем желании не могу отрицать того, что в эту минуту я подумал о близкой смерти. Но, видимо, оружие вообще не было заряжено. Остальные арабы пытались успокоить шей­ха, и в конце концов он удовольствовался монетой в полталера». Инструмент был сохранен, а путь к пира­мидам свободен.

Впрочем, ни при измерениях пирамид, ни при дру­гих работах не обходилось без происшествий. Вокруг Нибура всегда толпились феллахи, один собирались разбить его инструмент, другие осыпали проклятиями. Еше худшим злом были сараджи, полицейские в нацио­нальных одеждах. которые беспрестанно его донимали, вымогая бакшиш. Раз один из них просто-напросто запретил Нибуру срисовывать какую-то иероглифиче­скую надпись, пригрозив, что если он тут же не уберет­ся, то будет избит кнутом. Проводник-араб, знавший местные обычаи, советовал не противоречить. По пути домой Нибур никак не мог успокоиться. «Разве ты мо­жжешь запретить собаке лаять на тебя? - спросил его проводник. - Если тебя лягнет осел, станешь ли ты лучше, лягнув его в ответ?» Я рассказываю об этом, чтобы проиллюстрировать, в каких условиях работали тогда ученые в Египте. Но вопреки всему - рабо­тали!

Изучение пирамид Нибур начал с того, что при по­мощи астролябии и компаса определил их положение и установил их ориентацию относительно сторон света с необыкновенной точностью; нынешним его коллегам здесь нечего исправлять. Нибур поднялся на пирамиду Хуфу, спустился внутрь, измерил то, что еще не было изморено. Поднялся он и на пирамиду Хафра, несмот­ря на то, что сохранившаяся на ее вершине облицовка образует выступ, неприступный и для опытного альпиниста. По способу укладки внешних плит он определил, что пирамиды и в самом деле облицовывались сверху вниз, как написано у Геродота, а не наоборот. Взби­рался Нибур и на пирамиду Менкаура, и на ее сателли­ты - пирамиды фараоновых жен и все точно измерял. Результаты, которые он получил, заслуживают восхи­щения. Самое большое расхождение между его и ны­нешними данными - в установлении высоты пирамиды Хафра. Он определил ее в 440 футов (датских), т. е. в 138,1 метра. Мы нарочно не употребляем слова «ошибка»: разница здесь всего в 80 сантиметров, т. е. примерно на полпроцента, а ведь в его время верхняя площадка этой пирамиды могла быть на какой-нибудь обвалившийся за это время камень выше. О том, какой человек был Нибур, можно понять по заключительным словам его книги: «Когда у тебя так мало времени на наблюдение за столь поразительными постройками и при том ты окружен людьми, которых вынужден считать разбойниками, ты предпочтешь избрать кратчайший и наиболее практичный способ, поэтому мои измерения не так точны, как бы мне самому хотелось».

В этих гигантских постройках Нибур обнаружил од­ну мелочь, на которую его предшественники не обрати­ли внимания. Это окаменелости моллюсков девонских морей, заметные на поверхности плит. Они округлой формы, величиной с монету. «Монетки фараонов» - называют их поныне местные арабы. При виде их в Нибуре заговорил совершенно другой человек, а не тот, кто целиком посвятил себя измерительным приборам да числам. «Сколько лет должно было пройти, чтобы из зародившегося и снова погибшего бесчисленного мно­жества таких организмов образовались гигантские хол­мы? Сколько лет должно было пройти, чтобы египетская земля высохла, если уровень воды понижался так же медленно, как за последнее тысячелетие? Сколько лет должно было пройти, чтобы Египет заселили те люди, которые задумали строительство первой пирамиды? И сколько лет должно было пройти, чтобы возникло то множество пирамид, которое мы доныне видим в Егип­те? И притом мы с уверенностью не можем сказать, ни в каком столетии, ни кто построил последнюю из них!»

О своих исследованиях и путешествиях Ннбур написал книгу «Описание путешествия по Аравии и другим близлежащим странам по собственным наблюдениям и сведениям, собранным на месте» и издал ее по-немецки в Копенгагене в 1774 - 1778 годах. Перевод ее позднее попал в руки одного французского генерала, в ту пору как раз томившегося без дела и выходившего из себя от досады, что им еще так мало сделано. А сколько в его годы уже успел совершить Александр Великий!

Что интересного в Италии после Кампо-Формио[23]? А Париж?.. «Кротовая куча эта ваша Европа! Только на Востоке, где живет шестьсот миллионов людей, можно создавать великие империи и совершать великие револю­ции!»

С книгой Нибура в полевой сумке, во главе флоти­лии из трехсот двадцати восьми кораблей отправился он в мае 1798 года в Египет. Как известно, звали его Наполеон Бонапарт.

 

Экспедиция Наполеона открывает новую эпоху в изучении Древнего Египта, а значит – и пирамид. Эпоху, когда исследователей, вооруженных лишь страстью к познанию сменили настоящие специалисты. И все же эти исследователи старого типа долго еще удержива­лись в Египте. Они  напоминали детективов-любителей, подвизающихся наряду с профессионалами из Скотланд-Ярда или Интерпола, и, если продолжить такое срав­нение, порой добивались столь же значительных успе­хов, как Шерлок Холмс и Эркюль Пуаро. Да только более опасными путями и проявляя не слишком боль­шую разборчивость в средствах.

«Это был о дин из самых замечательных людей за всю историю египтологии», — написал в 1933 году Го­вард Картер, безусловно компетентный судья в данном вопросе, о Джованни Баттисте Бельцони, «одиноком шакале в египетских пустынях» (или «гиене в гробни­цах фараонов», как его еще называли). Конечно, моти­вы поисков Бельцони не были абсолютно благородны, а методы не исключали насилия: его биография вряд ли побудила бы какое-нибудь научное учреждение дове­рить ему руководство исследовательскими работами. Но разве наука движется вперед лишь благодаря людям, исповедующим принцип «ни корысти, ни славы»? Без Бельцони египтология лишилась бы множества ценнейших материалив, а Британский музей - что, впрочем, менее важно - лучших египетских экспонатов. Он вы­возил из Египта все, что можно было увезти. Верно. Но не стоит забывать, что при тогдашних условиях большая часть всего этого пропала бы не только для Египта, но и для всего человечества. Притом бесследно и навсегда.

Сам Бельцони явно написал бы свою биографию иначе, но теперь нам уже не к чему ее приукрашивать. Родился он в 1778 году в Падуе, в семье бедного ци­рюльника, с шестнадцати лет изучал в Риме гидротех­нику, но из-за какой-то политической махинации или любовной истории ушел в монастырь. Там, однако, он пробыл недолго, во время наполеоновских войн волей-неволей (скорее неволей) оказался завербованным в армию, но вскоре покинул свою часть (без ведома на­чальства) и для пущей безопасности поселился в Лон­доне. Поначалу Бельцони жил чем придется, потом получил известность чудодейственного лекаря и, нако­нец, нашел место в цирке в роли «самого сильного чело­века на свете». (Сохранилась афиша 1808 года, где он держит на какой-то конструкции, укрепленной на его спине, шестерых мужчин, двух мальчиков и трех жен­щин, т. е. одиннадцать человек, да вдобавок еще два итальянских флага.) В эту же пору он успел изобрести «необычайно производительный водяной насос», а когда где-то вычитал, что в Египте воду добывают как при фараонах, решил своим изобретением содействовать тамошнему прогрессу. Подручным на каком-то старом корыте добрался он до Александрии, а оттуда с образ­цом своего насоса на спине пешком до Каира. Очевид­но, это был способный человек, ибо он получил аудиенцию у самого Мухаммеда-Али, впрочем тоже способного человека. В прошлом он торговал кофе, а затем, надев форменный мундир турецкого офицера, дослужился до положения египетского хедива (наместника). Однако у Мухаммеда-Али он не многого добился и, таким обра­зом, оказался без всяких средств на мостовой (это, правда, лишь образное выражение, ибо в ту пору ника­ких мостовых там, конечно, не было). Бог знает каким путем познакомился он с шейхом Ибрагимом (точнее, с швейцарским путешественником Джоном Л. Буркхардтом), который рекомендовал его британскому консулу Генри Солту, а уже тот вдохновил Бельцони на труд, благодаря которому его имя было крупными буквами вписано в историю египтологии. Всего Бельцони провел в Египте пять лет, а когда «перевернул его вверх дном», как несколько преувеличенно сам выразился, отправил­ся на поиски истоков Нигера во французский Судан, нынешнюю Республику Мали. Об этом путешествии ему, правда, уже не удалось написать в автобиографии. В 1823 году в зарослях кустарника близ деревни Гвато неподалеку от Тимбукту он был убит.

Британский консул Солт предложил Бельцони в 1815 году «немного приглядеться» к египетским древностям. Тут они почти даром, а в Европе за них платят золо­том; к тому же их можно и не покупать, достаточно найти подходящую гробницу и самому приняться за рас­копки. В результате их беседы был заключен договор, по которому Бельцони сделался «сотрудником и по­ставщиком Британского музея», а Солт брал на себя обязательство платить ему за каждый найденный и переправленный в Лондон предмет среднюю стоимость оного в фунтах стерлингов. Бельцони отправился в До­лину царей, о которой столько страшного написано Пококом и в особенности позднее Джеймсом Брюсом. Не обращая внимания на разбойников и злых духов, спускался он в ранее вскрытые гробницы и искал в их погребальных камерах клады; правда, в большинстве случаев ему приходилось довольствоваться теми кроха­ми, что остались после давних грабителей.

Поистине выдающееся открытие ожидало его лишь в гробнице Сети I (отца Рамсеса II), где в усыпальни­це, находившейся в конце стометрового, во многих местах засыпанного коридора, ему посчастливилось найти великолепный алебастровый саркофаг - увы! - к его и нашему сожалению, пустой (Бельцони послал этот саркофаг в Лондон, но Британский музей из-за слишком высокой цены от него отказался, позже его купил сэр Джон Соун для своей частной коллекции, где саркофаг пребывает и поныне). В Карнакском хра­ме он отбил голову у колоссальной статуи Рамсеса II (ее Британский музей купил) и помимо многих других выдающихся «достижений» мог похвастать и вывозом нескольких обелисков (один из них при погрузке на корабль упал в Пил, но его вытащили). И все же Бель­цони не был удовлетворен достигнутым: ему не удалось найти ни золота, ни драгоценных камней. И вот, раз­мышляя по этому поводу, он вспомнил о пирамидах, по его мнению, явных «сокровищницах фараонов». Разо­чарование ждало его и здесь. Бельцони узнал, что кла­ды самой большой пирамиды реквизировал аль-Мамун. Пришлось довольствоваться второй, меньшей, в двух­стах шагах к западу от первой. Он охотно удовольст­вовался ею, поскольку надеялся на успех: в стенах этой «нетронутой» пирамиды не было не только ни единой дыры, но даже входа. Значит, в отличие от проклятой Долины царей тут до него никого не было. Бельцони принялся за работу, а позже написал об этом, тактично умолчав о руководивших им побуждениях: «Мое пред­приятие имело немалое значение, ведь я хотел проник­нуть в одну из больших египетских пирамид, проник­нуть в тайну одного из чудес света. Я знал, что, если эксперимент не удастся, я стану посмешищем для всего мира... Я обследовал всю поверхность пирамиды, каж­дую ее пядь, буквально каждый камень. Я двигался от восточной грани к западной, пока не оказался на север­ной стороне. Здесь стена показалась мне чуть иной». В конце концов Бельцони нашел небольшое углубление и в нем незакрепленный каменный блок. «Самый силь­ный человек на свете» уперся в него, чуть расшатал, по краям обил долотом и, отделив от остальных, сбросил вниз. Затем нанял арабов-рабочих и после нескольких недель упорного, каторжного труда (заменив собою бо­евые тараны халифа) проделал проход в коридор, где было полно щебня и пыли. При свете свечи он со свои­ми работниками очистил его и стал метр за метром спускаться в глубину. Бельцони был уверен, что выйдет прямо к сокровищнице. Но тут дорогу преградил камен­ный блок. Его было не разбить, пришлось обходить снизу.

 

 

 

Бельцони входит в погребальную камеру пирамиды Хафра (Хефрена). Рисунок из его книги (1821)

 

 

«Большой каменный блок, не менее шести футов в высоту и четырех в длину, с грохотом рухнул вниз как раз в тот момент, когда один из работников его под­капывал. Беднягу завалило, пришлось немало попотеть, пока мы смогли его вытащить. Упавший блок освобо­дил много других камней, так что мы практически очу­тились в положении, когда лучше всего было покинуть пирамиду». Чтобы его не могли обвинить в недостатке смелости. Бельцони добавляет: «Ведь опасность тлилась не только в камнях, сыпавшихся на нас сверху, но, свалившись, они могли загородить нам путь, и мы бы тут остались заживо погребенными».

Но Бельцони не собирался отступать. Он считал, что коридор, в который он попал, наверняка прорубил кто-то до него, что это не первоначальный вход в пира­миду (ныне мы полагаем, что эта шахта пробита древ­ними грабителями и позднее, в Саисскую эпоху, заделана реставраторами). Бельцони решил искать перво­начальный вход. снова обследовал камень за камнем, пока не нашел впадину и в ней — незакрепленный блок. Находился он всего в нескольких метрах от под­ножия северной стороны, почти в середине ее. Здесь Бельцони повезло. После нескольких недель изнуритель­ного труда он проник в настоящий коридор. «Когда мы убрали три больших блока, замыкавших его, перед нами открылся проход высотой в четыре фута, ведущий вниз, в пирамиду; длина коридора была сто четыре фута и пять дюймов, он спускался под углом двадцать шесть градусов». Диодор и все, кто утверждал, что у этой пирамиды нет входа, оказались неправы!

Конец коридора опять замыкал блок, он был из од­ного куски гранита, как позднее выяснилось, примерно метровой ширины и двухметровой высоты. «Устранить его было нелегко, - пишет Бельцони далее и явно ничуть не преувеличивает. - Двум работникам там было не пошевельнуться, а чтобы сдвинуть глыбу, их требовалось куда больше. Кроме того, камень был выше коридора, и окружающий каменный массив крепко держал его». Мы не знаем, чем побуждал он своих работ­ников к новым усилиям. Возможно, посулил им все клады, которые удастся найти а может быть, действо­вал на них личным примером. Согнувшись, в удушли­вой ныли, под оглушительный грохот молотков, при мигающем свете свечей, дрожа от страха перед местью духов, они в конце концов разбили глыбу. Через образо­вавшееся отверстие Бельцони вполз в погребальную камеру. «Хотя мой факел из нескольких восковых све­чек светил очень слабо, все же я смог увидеть главные объекты. Понятно, что прежде всего я бросил взгляд в западный конец помещения, надеясь найти там сар­кофаг, как и в первой пирамиде. Но меня ждало разочарование - я ничего там не увидел... И лишь приблизившись к западной стене, я был приятно удивлен: саркофаг был там. Его покрывал слой земли и камней». Бельцони голыми руками освободил саркофаг от песка, заглянул в нею и убедился, что тот пуст!

Можно себе представить, как он был разочарован! В тот день, 2 марта 1818 года, Бельцонн должен был стать богачом, а вместо этого потерпел величайшее в своей жизни фиаско. Да еще нашел надпись, существо­вавшую, несомненно, уже несколько столетий. Араб­скими буквами на стене были начертаны имена тех, кто побывал здесь до него: Мухаммед-Ахмед, Ахмед, Ахман, Мухаммед-Али... Утешала лишь надежда, что и они нашли египетский саркофаг пустым. «Эти древне­египетские грабители были настоящими мастерами свое­го дела!»

Затем Бельцони вернулся в Верхний Египет, л в 1821 году организовал выставку своих трофеев в Лондоне, на Пикадилли. Для нее он написал обширный «Рассказ о работах и новых открытиях в пирамидах, храмах, гробницах и при раскопках в Египте и Нубии». Рассказ этот наивно хвастлив, псевдонаучен и полон неверно используемых научных терминов, но читается велико­лепно. С гораздо большим интересом, чем книги многих ученых, для которых Бельцони открыл доступ в пира­миду Хафра.

К пирамиде Менкаура Бельцони не проявил интере­са. Ведь было ясно, что это тоже гробница, а не сокро­вищница. Она оставалась неизученной до 1837 года, когда внутрь ее проник британский полковник Виз. Но это имело сложную и интересную предысторию.

Полковник Ричард Уильям Говард Виз (1784—1853) происходил из семьи военных, его отец и дед были генералами, а один из его потомков был генералом уже во время второй мировой воины. Виз получил хорошее классическое и специальное образование и в придачу к нему имел все необходимые воину качества: ему не хватало лишь чувства юмора, так характерного для типичного англичанина. В Египет Виз попал в 1835 году, имея за плечами тридцать пять лет военной службы. Прибыл он туда из Сирии с заданием, о котором явно не без причины предпочитал умалчивать. В Каире он обратил внимание на пирамиды и пошел их осмотреть.

«Наверняка это гробницы, — подумал Виз. — Их под­земные ходы, очевидно, были проложены для доставки саркофагов и заблокированы массивными каменными глыбами, которыми строители замыкали, по крайней мере местами, длинные проходы с целью усложнить до­ступ внутрь и защитить саркофаги от повреждений. Судя по тому, что эти проходы были перегорожены могучими блоками, можно сделать вывод, что пирамиды не использовались ни для астрономических наблюдений, ни для посвящения в жреческие таинства, ни для каких-либо иных религиозных целей, ибо при таких условиях были бы малопригодны для своего назначения». Старо-казарменный стиль Виза не должен вводить нас в за­блуждение, и его холодная деловитость тоже; он был восхищен пирамидами. 1Но в отличие от своего пред­шественника он подошел к ним, как офицер разведки подходит к крепости, о которой должен раздобыть мак­симум сведений, чтобы обеспечить успешный штурм.

В первые же дни по прибытии в Египет Виз завел знакомства, оказавшиеся впоследствии весьма полезны­ми. Среди его новых знакомых были британский вице-консул Слоун, британский инженер Геллоуэй, служив­ший у Мухаммеда-Али руководителем общественных работ, затем Паоло, строитель с острова Мальта, кроме того, он встретился там со своим коллегой полковником Кемпбеллом. Познакомился и с генуэзским судовла­дельцем и торговцем, который представился как капи­тан Кавилья, не уточняя, кто присвоил ему это звание. Кавилья был занятный человек: давно уже жил в Егип­те, отрывал песок вокруг Большого сфинкса, что удава­лось ему совсем неплохо, и продавал старинные пред­меты из прилегавших гробниц, что удавалось ему еще лучше. Помимо прочего, он был и прославленным иссле­дователем Великой пирамиды (правда, по слухам), ибо некогда в молодые годы спускался в знаменитую «шахту» и расчистил ее до самого дна; он нашел там и канаты, по которым еще в 1765 году в нее спускался британский консул Дэвисон, и окончательно доказал, что эта шахта не ведет ни к Нилу, ни в пустыню, а большим полукругом возвращается назад, во входную галерею. Очевидно, знакомился Виз и с другими людь­ми, но их имена принадлежат скорее истории политики, чем египтологии. «Из Египта я должен был через Италию и Рейнскую область вернуться в Англию и нимало не подозревал в ту пору, что приму участие в опера­циях, связанных с пирамидами».

Как мы уже говорили, пирамиды привели Виза в восторг. Ради них он задержался в Египте почти на два года. При содействии вице-консула Слоуна он добился от Мухаммеда-Али подписания фирмана, пятьюдесятью строками коего удостоверялось, что «в знак особой приязни милостивейше позволяется и т. д. господам Слоуну, Кемпбеллу и Визу, подданным его величества короля Великобритании Вильгельма IV». Упомянутые господа основали затем сообщество, и каждый из них сделал первоначальный взнос в 200 талеров на эксплуатацион­ные расходы; руководителем работ был назначен капи­тан Кавилья. Довольно скоро Слоун и Кемпбелл потеря­ли к делу интерес, и все легло на плечи Виза. Тот преж­де всего сосредоточил внимание на погребальной ка­мере Великой пирамиды, причем особенно привлекли его следы, оставленные Дэвнсоном, который во время своих исследовательских работ проник из Большой га­лереи в помещение, оказавшееся над потолком погре­бальной камеры. Это была узкая пустая «комната» или даже «кладовая», но она позволяла сделать далеко идущие выводы: пирамида представляла собой не «сплошную каменную массу», а, вероятно, была частич­но «полой». Позже служебные обязанности отозвали Виза в Верхний Египет, и продолжение работ он дове­рил Кавилье.

«Вернувшись, я в первое же утро поспешил к Вели­кой пирамиде, а потом ко Второй пирамиде, где рас­считывал найти капитана Кавилью и его людей. По там и следа их не было, а позднее я обнаружил их работа­ющими в трех гробницах между Сфинксом и Второй пирамидой, где они занимались поисками мумий. Капи­тан Кавилья информировал меня, что часть людей дни и ночи работала на южной стороне "камеры Дэвисона", другая часть вскрывала Третью пирамиду... После дол­гого разговора, во время которого от его внимания не ускользнуло мое явное неудовольствие, а также настой­чивое стремление вернуть людей от мумий к пирамиде, я дал ему понять, что в случае его нежелания возьму руководство операцией по изучению этой великолепной постройки и ее внутренней структуры в свои руки .. Он высказал мнение, что гробницы с мумиями могли бы стать довольно интересными научными объектами Сло­вом, раз уж он начал эти раскопки, то должен их за­кончить». Когда потом выяснилось, что эти раскопки Кавилья ведет за деньги, отпущенные на обследование пирамиды, и вдобавок различными путями подделывает бумаги для выплаты, между полковником и капитаном состоялась еще одна длительная беседа. Окончилась она тем, что Виз «с изъявлениями глубокого уважения» уволил Кавилью со службы.

«Естественно, что перед возвращением в Англию мне хотелось сделать какое-нибудь открытие», - пишет Виз, на сей раз без тяжеловесных оборотов и длиннот. Инженер Геллоуэй, к которому он обратился, пореко­мендовал ему своего ассистента Джона Перринга, тоже инженера. Кроме того, Виз привлек к сотрудничеству своего знакомого, мальтийца Паоло, н нескольких бри­танских подданных, поселившихся в Египте. Так у него образовался неплохой штаб, начальником которого он назначил Д. Перринга; необходимое количество рабочих он набрал без особых трудностей: денег у него было достаточно. И вот, не откладывая дела в долгий ящик, он отдал приказ о наступлении прямо на сердце Вели­кой пирамиды.

В усыпальнице пирамиды Хуфу его заинтересовала, во-первых, уже упомянутая загадочная «камера Дэвисона» и, во-вторых, «вентиляционные шахты» (по край­ней мере таково было их предполагаемое назначение), которые вели вверх, на север и на юг. Виз полагал, что шахты выходят на поверхность пирамиды; и действи­тельно, через несколько дней Перринг нашел посреди северной и южной сторон пирамиды соответствующие отверстия. Однако пока нельзя было доказать, что это именно устья тех шахт, ибо они были набиты грунтом. Тогда Виз приказал расширить их нижние отверстия, чтобы произвести через них очистку. «Свечки почти сгорели, а за двадцать четыре часа удалось высечь все­го шесть дюймов». Паоло тем временем старался вере­тенным буром пробурить гранитный потолок и проник­нуть в «камеру Дэвисона»; тяжелый и опасный труд на дважды надставленной стремянке тоже не давал почти никаких результатов. «Провертеть дыру легче, чем разрушить, разрушить легче, чем построить...» Однако Визу некогда было размышлять над арабскими пословицами. Он послал за потомками строителей пира­мид в моккатамские каменоломни на другом берегу Нила. Одновременно он приказал послать (но уже не сообщает куда) за несколькими бочками пороха для пушек.

 

 

Погребальная камера пирамиды Хуфу (Хеопса) (по Визу и Перрингу). Слева Большая галерея, над усыпальницей с саркофагом расположены разгрузочные камеры и «кры­ша» для распределения давления. Пунктиром обозначены так называемые вентиляционные шахты

 

Случилось то, чего Великая пирамида не знала на протяжении тысячи лет своего существования: весной 1837 года ее погребальную камеру потряс взрыв. «Эти ребята знают толк в своем деле, - с уважением кон­статировал Виз. - Только пробить шурфы, чтобы зало­жить порох, уже было нелегкой работой. И для того чтобы убрать поле взрыва крупные обломки пото­лочных блоков, нависшие прямо над головами рабочих. тоже пришлось преодолеть немало трудностей, порою сопряженных с серьезной опасностью. Однако все про­изошло точно по плану офицера разведки, прошедшего специальную подготовку по проведению диверсий. Ни с кем ничего не приключилось, только пирамиде нанесли до сих пор заметную рану. Увы, в неизбежных случаях археология - это и уничтожение. Знания для этой науки важнее самих предметов древности. Хотя обычно архео­логи и не пользуются бочонками с порохом.

Результаты этой операции оказались сенсационными, Выяснилось, что над «камерой Дэвисоиа» есть еще одна камера, над ней следующая и что таких камер пять. Все они довольно низкие и отделяются друг от друга грубо обработанными каменными блоками, в несколько раз превосходящими их высотой; верхнее такое поме­щение перекрыто двумя большими блоками, которые образуют треугольную гигантскую массивную крышу. Виз и Перринг мгновенно поняли назначение конструк­ции - то была «разгрузочная камера» над усыпальни­цей, принимающая на себя давление двух верхних тре­тей пирамиды. Крыша из двух огромных блоков способствовала более равномерному распределению давления, чтобы тяжесть давила не прямо на усыпаль­ницу, а на пустую камеру над ней с перекрытием, укрепленным каменными стойками. Перринг на месте высчитал, что тут налицо «излишний запас прочности», ибо для этой цели достаточно одной верхней камеры с каменной крышей.

Но главным трофеем была другая находка. В двух верхних камерах оказались блоки с иероглифическими надписями. Когда египтологи их расшифровали, выяс­нилось, что они содержат имя того. кому предназначена пирамида. Имя фараона Хуфу!

После такого успеха Виз с Перрингом ринулись к другой пирамиде и с помощью пороха вскрыли ее изна­чальный главный вход. Затем Виз приказал подкатить бочки с порохом к Третьей пирамиде и после шестиме­сячной напряженной работы добрался до подземной погребальной камеры, где обнаружил саркофаг. Он был из цельного куска базальта с великолепным рельефом, изображающим фасад дворца фараона, однако - увы! - тоже оказался пуст. На стене значилось имя человека, который нашел этот саркофаг до них, и, по всей вероят­ности, тоже уже пустым: Мухаммед Расул. При очистке помещения были сделаны две необычайно ценные на­ходки: останки мумифицированного человеческого тела и деревянная крышка гроба с иероглифической надпи­сью на ней: «Осирис, владыка Верхнего и Нижнего Египта Менкаура, живущий вечно». Виз отправил сар­кофаг в Лондон, но парусник, везший его, затонул во время бури близ испанского побережья.

 

 

Разрез пирамиды Менкаура (по Визу и Перрингу). На рисунке изображены также тоннели и шахты, прорубленные грабителями

 

29 июля 1837 года Виз вступил в усыпальницу Мен­каура, а ровно через месяц ему было предписано поки­нуть Египет. Однако он еще успел выработать план дальнейшего изучения пирамид и поручил его реализа­цию Перрингу. Прежде всего он интересовался Ступен­чатой пирамидой близ Саккара, в подземелье которой итальянский инженер Сегато и прусский генерал фон Минутоли незадолго до этого нашли «часть мумии с густо позолоченным черепом и остатки двух сандалий». (К сожалению, и эти предметы поглотило море вместе с кораблем, который вез их в Берлин.) Виз также пред­ложил Перрингу осмотреть пирамиды в Абусире, Дашуре и всюду, где он пожелает, ссудив ему необходи­мые финансовые средства.

Перринг великолепно справился со своей задачей. Он обмерил Ступенчатую пирамиду в Саккара, провел зондаж, благодаря которому составил первый чертеж ее внутренней структуры, проник в ее подземные коридоры и камеры. В Абусире он обследовал три большие пира­миды, в Дашуре одну кирпичную (возможно, ту самую, о которой упоминал Геродот) и две каменные, в Абу-Роаше он обнаружил пирамиду, от которой сохрани­лась лишь подземная часть. Внимательно осмотрел и пирамиды в Завиет-эль-Ариане, Лиште, Медуме, Хаваре. Там работы пришлось прекратить: лагерь окружили бедуины и открыли стрельбу. Перрииг доблестно защи­щался, сотрудники помогали ему; когда кончились бое­припасы, он вышел навстречу бедуинам с ножом. От неминуемого конца его спасло лишь случайное появле­ние разъезда египетской армии.

Результаты этих исследований Виз опубликовал в объемистом трехтомном труде «Работы, осуществленные в пирамидах Гизе в 1837 г.» (1840—1842), к которому Перринг присовокупил альбом чертежей и отчет «Пира­миды южнее Гизе и около Абу-Роаша». Своей деятельностью Виз не заслужил похвалы начальства, его отпра­вили на пенсию без повышения. Один из его потомков, более счастливый в военной карьере и получивший на звездочку больше, назвал его если не «черной овцой» в семье, то по крайней мере чудаком.

Мы все понимаем: офицер разведки, переметнув­шийся на сторону такой непрактичной науки, как егип­тология.

Итак, до середины XIX века пирамиды были изме­рены, описаны и изучены снаружи и изнутри. Разуме­ется, не все и не с абсолютной точностью, но настолько, что сами о себе они к тому времени сообщили уже почти все. Оставшуюся завесу загадок, которая про­должала еще их окутывать, уже не могли приподнять путешественники, астрономы и офицеры; это было под силу лишь египтологам, т. е. ученым, которые сумели бы узнать из древних египетских текстов то, о чем мол­чали камни. Настала пора и для этого.

Прежде чем перейти к рассказу о замечательных людях, совершивших такой переворот, и о результатах их трудов, позволим себе небольшое отступление. В тот ранний период нового открытия Египта европейцами мы встречали близ пирамид немцев, англичан, францу­зов, итальянцев, датчан и представителей других наро­дов. Но были там также чехи и словаки, испокон веков любившие путешествовать. Правда, до недавнего вре­мени Египет оставался слишком далекой страной и к тому же не очень доступной. Однако задолго до осно­вания чехословацкого бюро путешествий «Чедок», за­долго до правления австрийской эрцгерцогини Марии-Терезии и даже до открытия Америки кое-кто из них все же там побывал.

Насколько известно, первым чешским путешествен­ником, посетившим Египет и оставившим нам сообще­ние об этом, был Богуслав Гасиштейнский из Лобковиц (ок. 1460—1510), известный поэт-гуманист, писавший на латыни. На египетскую почву он ступил в ноябре 1490 года, т. е. еще до Мартина Кабатника из Литомышля, которому каким-то образом не удалось увидеть пи­рамид.

В 1598 г. там побывал Криштоф Гарант (1564— 1621), чешский ученый, казненный после битвы на Белой Горе; сопровождал его Гержман Чернин. Однако им не повезло, они не добрались до пирамид: разлившийся Нил унес единственный тогда каирский мост, а пере­браться через реку на лодке среди плавающих бревен и дохлых животных они, очевидно, не рискнули. Зато они пытались раздобыть о пирамидах как можно боль­ше сведений, и многие из них, включая явно преувели­ченные, Гарант использовал позже в своем «Путешест­вии из Королевства чешского в Венецию, оттуда по морю в Святую землю, в землю Иудейскую и далее в Египет», вышедшем в 1608 году. Пирамиды он охарак­теризовал как «башни внизу широкие, а кверху конусо­образные»; внутри они имеют «помещения, построенные из мрамора черного и пятнистого, а в одной из них находится гроб из цельною куска черного мрамора, сделанный по приказу повелителя, который приготовил его к своему погребению». По тогдашним временам и при тогдашних условиях Гарант описал пирамиды сов­сем неплохо.

Первым чехом, попавшим к пирамидам (опять же - насколько нам известно), был Якуб Ржимарж (1682 1755), член францисканского монашеского ордена. В 1711 году он отправился в Египет, где пробыл с двумя десятилетними перерывами до 1752 года, т. е. более двадцати лет. О своей жизни там он написал «Путевой дневник апостольских восточных миссий в Египте», кото­рый, однако, не был напечатан и дошел до нас в поряд­ком попорченной рукописи (ныне она хранится в Уни­верситетской библиотеке в Праге). Ржимарж подробно описывает пирамиды Гизе, Сфинкса и приводит сведе­ния об их размерах в пределах обычных неточностей;

очевидно, он заимствовал сведения из старых публика­ций вместе с подсчетами, согласно которым Великая пирамида «состоит из 4456294 каменных глыб». Напро­тив, описание внутренних помещений пирамиды, которые он, очевидно, посетил сам, довольно точно: по нему можно проследить шаги автора от «насильственно про­битого входа на полночной стороне» до погребальной камеры с саркофагом, «где должно было почивать тело того, кто повелел упомянутую пирамиду построить». Ни словом не упоминает Ржимарж о «житницах Иосифа» и «сынах Израиля», что также следует причислить к его заслугам. Дата его первой встречи с пирамидами неиз­вестна. Возможно, это произошло в 1711 году, самое позднее — в конце 1722 года.

Другим чехом, посетившим и описавшим пирамиды, был Вацлав Ремедий Прутки (1701—1770). Это тоже был францисканский миссионер, и он тоже написал «Путевой дневник восточных миссий», оставшийся в рукописи, ибо не нашлось издателя (ныне рукопись эта тоже находится в Университетской библиотеке). Родил­ся Прутки в Праге, двадцати лет ушел в монастырь, после посвящения в монашеский сан был послан в Рим, а оттуда в египетскую Гиргу (неподалеку от развалин древнего Абидоса). Там его братья по ордену не пола­дили со своими коптскими братьями во Христе, и в 1751 году было совершено вооруженное нападение на монастырь. Прутки ушел в Каир. Впоследствии, оказав­шись в Эфиопии, он стал членом одной из местных миссий, но долго там не задержался, ибо и эта миссия вступила в конфликт с коптами. Тогда он в Массауа сел на корабль (видимо, весьма поспешно) и через Индию, Цейлон (Шри Ланка), Мадагаскар, обогнув мыс Доброй Надежды, вернулся в Рим. В мае 1755 года, почти через год после возвращения, его снова посылают в Египет, где он оставался до июня 1756 года. Вернув­шись в Италию, он вступил в императорскую армию на должность армейского капеллана и, участвуя в различ­ных сражениях, добрался до Кладска (местность в Чехии), где прожил пять лет. В 1766 году панская кон­грегация послала его для пропаганды католической веры в Петербург, где он получил пост главы всех мис­сий в России. Однако через три года императрица Ека­терина II его изгнала, после чего он поселился во Флоренции. Там он описал свои «странствования но жизни» и, наконец, в покое умер.

Египту Прутки посвятил первую часть своего сочи­нения. Как исключительно наблюдательный человек со всесторонними интересами, он обрисовал все города и области Египта, государственное устройство и правопо­рядок, организацию армии, характер населения и образ его жизни, флору и фауну, религию и т. п. Естественно, Прутки считал необходимым сообщить, к примеру, в чем заключается «еретизм коптов», но нас радует, что он не пренебрег пирамидами и посвятил им целую главу (девятнадцатую, а двадцатую - Сфинксу и мумиям). Пирамиды он описал на основании личного осмотра, однако, несомненно, был знаком и с Геродотовой «Исто­рией», а возможно, и с «Путевым дневником» Ржимаржа. Кроме них он в связи с пирамидами цитирует лишь Плиния да ныне уже неизвестного Буллага Гуза. Когда и как долго он пробыл возле пирамид, Прутки, к сожа­лению, не сообщает. Вероятнее всего, в 1751 году, но, возможно, и во время второго своего пребывания в Египте в 1755 - 1756 годах.

Прутки был первым человеком из Чехии, о кото­ром мы знаем, что он поднимался на Великую пирамиду. Это заняло у него полтора часа. При подъеме он попы­тался измерить высоту пирамиды, причем довольно ост­роумным способом: он привязал к ноге канат и тащил его за собой на вершину пирамиды. Прутки мог бы до­биться таким образом довольно точных данных, ибо знал теорему Пифагора, но в конце концов воспользовался размерами, взятыми у иностранных авторов, хотя и менее точными. Он так описывает свой осмотр внутренних помещений пирамиды: «Я хотел спуститься в ее нутро, чтобы самому убедиться в правдивости иных историков и опровергнуть фальшивые предположения... Всякий раз, когда кто-нибудь собирается вступить в пирамиду, арабы очищают перед ним ступени от песка и выпаливают из ружья, точно там скрываются змеи, львы и иные подобные им существа». Очевидно, ради бакшиша. С той же целью они охотно помогают пролезть в узкое входное отверстие. «Когда два араба впихнули меня туда, какой-то откормленный француз­ский капеллан, подражая мне и моему тощему брюху, тоже попытался пролезть внутрь и оказался в страш­ной опасности. Только он сунул голову, как сразу за­стрял в проходе и не мог выбраться назад. Он судо­рожно ловил ртом воздух, задыхался от пыли и, если бы нам не удалось с великим трудом вытолкнуть его наружу, испустил бы дух». Прутки измерял внутри все, что поддавалось измерению: большую галерею, коридо­ры, погребальную камеру, саркофаг. Даже изготовил эскизы, по которым неизвестный гравер позже сделал несколько иллюстраций к его книге.

Кроме пирамид Гизе Прутки посетил и пирамиды в Саккара и Дашуре, осмотрел их, а в некоторые даже спустился. Это прежде всего относится к так называе­мой северной пирамиде Снофру, и поныне мало изучен­ной; в тех местах ее зовут «розовой пирамидой», ибо она сложена из красноватого камня, взятого из близ'лежащей каменоломни. Ее невозможно спутать с какой-либо пирамидой и по другой причине: по необычному соотношению фундамента (221,5 Х 218,5 метра) и высо­ты (104,4 метра). В научных публикациях сообщается, что первым в нее спустился Перринг в 1837 году и при этом обнаружил в ней три внутренних помещения. Однако Прутки ступил в эти помещения еще в 1751 году, самое позднее - в 1756-м, т. е. не менее чем на три четверти века раньше!

Описание этой пирамиды и ее внутренних помеще­ний в изложении чешского путешественника не слишком занимательное чтение, зато оно может служить дока­зательством его приоритета, и потому мы процитируем хотя бы несколько строчек: «У входа на северной сто­роне мы обнаружили коридор, ведущий к югу... он идет под уклон и имеет 180 футов в длину, как в Великой пирамиде, но спуск здесь значительно круче и опасней. Когда доходишь до конца этого коридора, возникает дру­гой, горизонтальный, 19 футов длиной и такой же шири­ной, как предыдущий; он ведет к помещению длиной 25 футов, шириной 13 футов н высотой 42 фута. Отсюда коридор той же высоты и ширины, что и предыдущие, приводит нас во второе помещение, которое сходно с первым высотой и длиной. Во втором помещении есть отверстие шириной в три фута и два дюйма, выходя­щее на юг; от него начинается следующий коридор таких же размеров, что и предыдущие, но длиной 24 фута, который ведет горизонтально на юг. По нему я дошел до третьего помещения, направление которого не на юг, как у обоих предшествующих, а на восток; высота его 54 фута, причем свод уходит вверх, сужаясь наподобие пирамиды». Зарубежные ученые не винова­ты, что не упоминают в связи с этой пирамидой о нашем соотечественнике. Английский перевод латинского тек­ста его рукописи был напечатан лишь в 1968 году, ког­да его издал представитель молодого поколения чехосло­вацких египтологов М. Вернер.

 

 

Разрез северной пирамиды царя Снофру в Дашуре (по Эдвардсу)

 

До конца XIX века из наших краев к пирамидам опять-таки попадали лишь путешественники, однако, если учесть тогдашние обстоятельства, и самая обык­новенная поездка в Египет была незаурядным делом. Число таких путешественников постепенно возрастало, а с ним и количество публикаций, из которых можно было почерпнуть не одни только сказки. Упомянем «Полное описание Египта» (1802) Вацлава Матея Крамериуса и перевод, произведения немецкого египтолога Георга Эберса «Египет в описаниях и картинах» (1883). Словацких      о Египте в ту пору еще не было. Словакам тогда было не до исчезнувших народов — они попасть в их число. Но и в Словакию про­никли сведения о Египте, причем даже из первых рук. В конце шестидесятых годов прошлого, века Египет по­сетил Даниэль Шустек, словацкий путешественник по странам Ближнего Востока (а затем также Западной Европы и Северной Америки), который зарабатывал на хлеб и вход в музеи поденными работами, Поднялся Шустек и на Великую пирамиду, «величайшую постройку мира», как он позднее написал о ней в журнале «Обзор» (1876), причем даже не упомянул о славе и могуществе фараонов; говоря о пирамидах, он отдавал лишь должное «этим гигантским творениям человеческих рук». Другим посетителем Египта из Сло­вакии был Густав К. Захентер, основоположник нашей документальной прозы, автор очерка «Из Триеста в Египет» («Орел», 1875). Из Чехии в Египте побывало больше путешественников. В их числе был и классик

литературы Ян Неруда, который нашел для этого время в тяжелом 1870 году. В «Картинках из-за рубежа» он писал о пирамидах:

«Уже известны происхождение, назначение и история пирамид Гизе, их внутреннее устройство, внешний вид и окружение... Пирамида Хеопса так велика, что наш св. Витта вошел бы в нее дважды в высоту и четырежды в ширину. Самый сильный человек, кинув с вершины пирамиды камень, не отбросит его дальше чем на треть ее ширины. Другая, несколько меньшая пирамида - пирамида Хефрена - поныне сохранила свою полированную облицовку. Третья, еще меньшая, - пирамида «доброго» властителя Микерина. Когда ее вскрыли «добрый» властитель лежал растер­занный на куски рядом с прекрасным саркофагом». И с тем же неуважением к фараонам, какое было харак­терно для Прутки и Шустека, Неруда добавляет к опи­санию погребальной камеры Хуфу: «Это напоминает простой четырехгранный ящик. Позади стоит саркофаг, без крышки, пустой. Кто теперь вспомнит, что над этой грудой камней должны были из-под палки трудиться 400 000 человек!»

В конце XIX века у пирамид появился и пер­вый ученый - наш соотечественник, понимавший пись­менность их строителей: Ян Кминек-Седло, родом из Пльзеня, хранитель египетских древностей в музее Бо-лоньи. Затем к пирамидам как к старым знакомым пришел Франтишек Лекса, основатель нашей египтоло­гии; после него у их подножия жил Ярослав Черный, один из всемирно известных и наиболее авторитетных египтологов; впоследствии в Гизе был основан наш Ин­ститут египтологии, и Збынек Жаба возглавил экспеди­цию Карлова университета, которая вела раскопки в гробнице Птахшепсеса под пирамидами в Абусире... Збынек Жаба был также первым нашим ученым, опуб­ликовавшим научные труды по вопросам, касающимся пирамид. Его книга вышла в 1953 году (по-французски) и называется «Астрономическая ориентация в Древнем Египте и прецессия земной оси». Но все это мы упомя­нули здесь лишь для того, чтобы перед дальнейшими странствованиями по полям пирамид помянуть добрым словом и чехословацкую традицию, которая безусловно того заслуживает.

 

Глава IV

ПРИХОД ЕГИПТОЛОГОВ

 

У истоков египтологии стояли три человека: один император, один художник и один филолог. Император с 387000 солдат и 175 учеными, художник со множе­ством разнообразнейших талантов, филолог, прекрасно знающий мертвые языки и невероятно упорный. Все трое, а также солдаты и ученые по случайному стечению обстоятельств были французы.

Собственно, император еще не был императором, ему лишь предстояло им стать. Он был одним из гене­ралов Французской республики, торжественно провоз­гласившей, что никогда не прибегнет к агрессии, и в свои двадцать девять лет уже имел за плечами успешную войну в Италии, которую вел во имя все той же республики. В голове у него зрели честолюбивые планы, и он даже не находил нужным особенно скрывать их: генерал мечтал стать новым Цезарем. Правительство республики охотно приняло его предложение захватить Египет. Оно надеялось тем самым убить сразу не двух, а трех зайцев: прежде всего избавиться от «этого кор­сиканца Бонапарта», во-вторых, приобрести для Фран­ции бывшую «житницу Рима» и, в-третьих, нанести удар могуществу Англии на Востоке[24]. И потому Напо­леону предоставили больше солдат, чем их было у Александра Великого, когда тот отправился на завое­вание мира, а также необходимые суда, пушки и деньги. Ему разрешили взять с       собой и «штатских ученых», которых он выбрал сам по примеру Александра: исто­риков, географов, востоковедов, инженеров, чертежни­ков и других специалистов. Наполеон всегда любил окружать себя людьми, знавшими больше, чем он; он надеялся, что своими советами и проектами они помо­гут ему в освоении завоеванных земель. Кроме того (как Бонапарт объяснил на ученом собрании во Французском институте), они смогут заниматься сбором на­учных материалов для собственных нужд. Он всегда предоставлял им всестороннюю помощь и охрану. Так, перед каждым сражением Наполеон не забывал отдать приказ: «Ослы и ученые - в середину!»

19 мая 1798 года Бонапарт вместе со своим экспеди­ционным корпусом отплыл из Тулона и 1 июля, после краткой остановки на Мальте, которую не преминул присоединить к Франции, прибыл в Александрию. Тогда это был городок с 5000 жителей, давно потерявший свою былую славу. На другой день Бонапарт высадился на берег и взял город с первой атаки. После короткого отдыха он прямиком через пустыню направился в Каир. Две недели продолжался трудный поход под палящим солнцем в раскаленных песках; солдат мучили жажда, голод. Наконец они увидели пирамиды, но восхищались ими недолго: стянули пропотевшие мундиры и броси­лись в Нил. На другом берегу была цель их похода - город с сотнями стройных минаретов над куполами мечетей, а главное - с едой и добычей. Однако от этого похожего на фата-моргану видения их отделяла не только широкая мутная река, через которую им пред­стояло переправиться, но и прекрасно обученная кон­ница мамелюков египетского хедива Мурад-бея. 21 июля произошла знаменитая «битва у пирамид» на левом берегу Нила, близ нынешнего железнодорожного моста, где теперь уже ничто не напоминает об этом крово­пролитном сражении. Европейцы, имевшие железную дисциплину и превосходство в артиллерии, одержали победу над многочисленным восточным воинством, воо­руженным только мечами: французы потеряли 40 чело­век, мамелюки — более 2000. Утром 23 июля Бонапарт вступил через открытые ворота в Каир. Вот только обоснуется и закрепится здесь - и двинется дальше. В Индию!

Но обстоятельства изменились. Ровно через месяц после вступления Бонапарта на египетскую землю, 1 августа 1798 года, адмирал Нельсон настиг француз­ский флот, за которым безуспешно гонялся по всему Средиземному морю, и в битве у Абукира, примерно в двадцати километрах восточное Александрии, уничто­жил его. Бонапарт попал в капкан, ибо на помощь из Франции рассчитывать уже не приходилось, оставалось продолжать воину на суше. Он подавил восстание в Каире, разбил турецкие войска, посланные против него султаном, достиг границ Сирии и направил один из экс­педиционных отрядов в Верхний Египет. Наполеон и его генералы покрыли трехцветные знамена Франции боевой славой. Но под этими знаменами сражалось все меньше воинов, каждая победа стоила многих жертв. Еще большие потерн его войско понесло от полчищ мух — разносчиков коварных глазных болезней, тысячи солдат ослепли из-за неведомой им до той норы офталь­мии[25] и трахомы. Мстил завоевателям и Нил: после купания тысячи солдат заболели бильгарциозом[26]. Ди­зентерия стала обычным явлением, вспыхнули эпидемии холеры и чумы. Взвесив все обстоятельства, главноко­мандующий решил сохранить свою драгоценную особу для Франции и Европы. Он покинул Каир и 24 августа 1799 года отбыл на фрегате «Мюирон» во Францию, бросив армию на произвол судьбы.

Всем известно, что последовало за бегством Бона­парта — в результате государственного переворота он стал у власти. После смерти генерала Клебера, которо­му Наполеон передал верховное командование (якобы до возвращения с подмогой), генерал Бельяр подписал в Каире в сентябре 1801 года акт о капитуляции. Побе­дители - англичане разрешили эвакуироваться из Египта остаткам французской армии, а вместе с ними и «штатским ученым».

Так кончилась египетская авантюра Бонапарта. Бле­стящие победы и беспримерный героизм французской армии обратились в ничто. Но был и некий положитель­ный итог, и, как ни странно, именно благодаря тем штатским, которых солдаты называли «ослами». Эти люди открыли Египет для науки, возбудили интерес к его истории, культуре и цивилизации, интерес, который никогда уже не пропадал. Никто не станет утверждать, будто пушки и штыки лучшее средство для пробужде­ния научного интереса и расширения сферы научных исследований. Но все произошло именно так. И в исто­рии подобные парадоксы - не столь уж редкое яв­ление.

«Зачатие во грехе» не беспокоит адептов египтоло­гии. Хотя многие науки возникли при более благород­ных обстоятельствах, зато египтологи по крайней мере могут быть спокойны, что их открытия не были (и, по всей вероятности, не будут) использованы па погибель человечеству.

Историки могут, а пожалуй, и должны расходиться во взглядах па Наполеона. Египтологи предпочитают во время этих споров держаться в стороне, но, если оказываются втянутыми в дискуссию, как правило, при­мыкают к лагерю тех, кто отзывается о нем одобри­тельно. Наполеон всегда интересовался Египтом, содей­ствовал его изучению, помимо своего любимого Нибура, знал большинство книг, написанных о Египте, сразу же по прибытии в Каир создал для координации науч­ных работ Египетскую комиссию[27]. Ученые имели к нему столь же свободный доступ, что и генералы, и прервать их визит мог лишь офицер, явившийся с плохой вестью. Наполеон сам был инициатором многих исследователь­ских работ. Это касалось и пирамид. Вопреки распро­страненному мнению, сам Наполеон (тогда еще только генерал Бонапарт) на пирамиды никогда не поднимал­ся. Но осмотрел их еще до битвы, открывшей ему доступ в Каир. Поджидая полковника Кутелля и нескольких офицеров, с его разрешения взобравшихся на самую высокую из пирамид, он в уме подсчитал ее объем и определил, что из камней трех пирамид Гизе можно было бы построить вокруг всей Франции стену трех­метровой высоты и тридцатисантиметровой толщины. 23 августа 1798 года, в день учреждения Египетской комиссии, он поручил Кутеллю тщательно измерить пирамиды и все, что их окружает, а также осмотреть их изнутри. Для выполнения этого приказа Бонапарт откомандировал в распоряжение Кутелля необходимое количество людей из саперных батальонов, а также инженера Ле Пера (того самого, который позднее раз­очаровал его, доказав, что между Средиземным и Крас­ным морями нельзя построить канал, ибо поверхность Красного моря якобы на 9908 миллиметров выше). Позднее вместо него был назначен полковник артилле­рии Ж. Гробер, командир гарнизона в Гизе.

«В его распоряжение было предоставлено пятьдесят рабочих-турок и отряд саперов, - пишет об этих рабо­тах Кутелль. - Они обнажили основание Великой пира­миды, разобрали одну из малых пирамид, углубили шахты, ведущие в Великую пирамиду, отрыли из-под песка Сфинкса и произвели раскопки в нескольких гробницах. А пока велись эти работы, мы освобождали и измеряли вход в Великую пирамиду, а также галереи и камеры, которые, правда, уже были описаны разными путешественниками». Ле Пер изготовил подробные схе­мы и чертежи пирамид в разрезе, которые позже дополнил архитектор Сесиль. Когда их передавали Бонапар­ту, Ж. Гробер выразил удивление тем, что «Майе за столько лет не измерил эти чудовищные убежища смер­ти с большей точностью».

Но и самые точные чертежи не поведали о пирамидах ничего нового, их изучение дошло до той стадии, когда ученым Нового времени могли помочь лишь древние египтяне. Это понимали все члены Египетской комис­сии, чьи интересы вовсе не ограничивались пирамидами; понимал это и сам Бонапарт. Они поставили перед собой грандиозную задачу: подробно и с максимальной точностью фиксировать все, что касается Древнего Египта. Это значило измерить и изготовить чертежи всех сохранившихся памятников древнего зодчества, сделать изображения всех статуй, скопировать все настенные росписи и надписи. Таких памятников было неисчислимое множество; куда ни пойдешь, перед тобой храм с громадными пилонами и колонными залами, с гигантскими статуями, с обелисками и сфинксами; ни­чего не надо искать и уже тем более ничего не надо отрывать из-под песка. Особенно поражало количество надписей: они покрывали стены храмов и пьедесталы статуй, колонны, обелиски, маленькие статуэтки и мини­атюрные скарабеи. Один из членов комиссии подсчитал, что, «если бы кто-нибудь захотел скопировать все над­писи из храма в Эдфу и писал с утра до вечера, ему понадобилось бы на это двадцать лет». А это ведь был только один из множества храмов, доступный тогда для обозрения, да и то не весь! «Эти египтяне были самыми великими писцами древности!»

Сложности возникали не только из-за большого чи­сла памятников, но и из-за их своеобразия. Европей­скому глазу, привыкшему к образцам греческой куль­туры, они представлялись странными, непонятными: пропорции не соответствовали общепринятым канонам, статуи, застывшие в оцепенении, словно бы выступали прямо из каменных блоков, капители колонн и орнаменты на первый взгляд казались неразличимыми, искусство художника-творца часто выглядело неумени­ем. Особенно трудно было перерисовать надписи, они состояли из комбинаций необычайно сложных и пора­зительно простых знаков, никто не имел ни малейшего представления, что каждый из них означает: букву или орнамент. Ныне все это нам уже известно, но тогда это была первая встреча с творениями совершенно иной, непонятной культуры и цивилизации. Нам трудно представить себе положение рисовальщиков из свиты Бонапарта, если к тому же учесть, что все это делалось вручную, ибо фотоаппарата еще не существовало.

Из этих рисовальщиков в историю египтологии во­шел человек с биографией, точно созданной для кино­фильма «Аристократ до и после 1789 года», - Доминик Виван Денон (1747—1825). При старом режиме он был фаворитом маркизы де Помпадур, а значит, и Людови­ка XV; помимо увеселений и галантных приключений, подобающих его месту в обществе, он занимался изучением античных статуй. В соответствии с родовой тра­дицией Денон стал дипломатом и начал свою карьеру в Петербурге, где покорил сердца многих дам и завое­вал симпатии Екатерины II. Во время пребывания в Швейцарии Денон сблизился с Вольтером, сумевшим оценить его остроумие. Он написал несколько деликат­ных и не слишком деликатных эротических рассказов, впоследствии заслуживших признание Бальзака, кроме того, рисовал, главным образом порнографические кар­тинки, а за большое полотно «Поклонение волхвов Спа­сителю» стал членом Академии. Известие о революции застало его в Италии, где он изучал в дворцовых кол­лекциях своих друзей работы мастеров Ренессанса. Он тут же вернулся в Париж и, хотя никто не увольнял его со службы, нашел себя в списке эмигрантов. Денон пытался вернуть конфискованное имущество, но безре­зультатно, ибо, несмотря на личное присутствие в сто­лице, оставался, с точки зрения бюрократов, эмигран­том. Изгнанный из своего особняка, он поселился на Монмартре, снял плохонькую квартирку и жил прода­жей весьма фривольных рисунков; порой ходил на Гревскую площадь, чтобы прощальным взглядом обме­няться с кем-либо из друзей, стоявших перед гильотиной. Когда он совсем пал духом, его спас «художник революции» Давид. Тому понравились рисунки Денона, и он пригласил его сотрудничать в работе пил костюмами «республиканской моды». Его рисунки, в свою очередь, обратили на себя внимание Робеспьера, который затем вычеркнул имя Денона из списка эмигрантов и вернул ему имущество. После термидора он вновь стал бога­тым светским львом. Денон познакомился с Жозефиной Богарне, и та представила его Бонапарту. Благодаря ее протекции он участвовал в египетском походе.

Денон восторгался Египтом. Его восхищали контраст пустыни и зелени, мечети, фольклор, но главное - древние памятники. Он в полном смысле слова пожи­рал их глазами и остро отточенным карандашом тут же делал набросок на бумаге. Во время «битвы у пира­мид» Денон едва уцелел, потому что больше, чем сра­жением, интересовался пирамидами. «Я был до глубины души потрясен великолепием этих колоссальных мону­ментов и, сожалел, что ночь слишком поспешно скрыла их под вуалью темноты. С первым утренним лучом я вернулся, дабы приветствовать их, и сделал несколько набросков. Мне хотелось запечатлеть их в нежной дым­ке». когда они проступают сквозь синеватую массу воз­духа, окутывающую их и придающую их очертаниям такое благородство, что и в этом отношении, как и своими размерами, они превосходят все египетские памятники». За время пребывания в Каире Денон постоянно возвращался к пирамидам, потом вступил в кор­пус генерала Дезе, который преследовал разбитого Мурад-бея, отступившего в Верхний Египет, и так по­пал к Асуану. Дезе, который годился Денону в сыновья, предложил ему место в обозе, но тот, с благодарностью отвергнув предложение, попросил быстрого коня, чтобы всюду быть одним из первых и дольше задерживаться, поскольку непрерывно рисовал. Пятидесятилетний ху­дожник переносил лишения лучше, чем молодые солдаты, он рисовал на марше, рисовал на привале, рисовал рано утром и поздно вечером, не переставал рисовать, даже когда вокруг него свистели пули. Мы не можем утверждать, что это был первоклассный художник, однако своим ремеслом он владел, придерживался реаль­ности и умел точно воспроизвести детали. Кроме того, он имел особый талант восприятия художественной манеры древних египтян. Денон вжился в их искусство, проник через столетия в их письмо и орнамент, перери­совывал иероглифы с таким тонким чувством и такой точностью, что ученые могли положиться на него, как ныне полагаются на фотографические снимки.

Денон возвращался из Верхнего Египта, унося более ценную добычу, чем все золото, которое французские солдаты отняли у арабов и коптов. Он первый запечат­лел в серии рисунков (их было около сотни) развалины Фив и храма в Дендере; его зарисовка маленького храма Аменхотепа III на острове Элефантина—един­ственное, что осталось на память от этого строения, потому что вскоре оно было разрушено. Денона захва­тила еще одна страсть - обогатить Лувр предметами египетской древности. Он собирал все, что только могло уместиться на повозке. Впрочем, эти трофеи, коллекцио­нированием которых занимались н другие штатские и военные, в Париж не попали. После капитуляции Бель-яра англичане объявили их «незаконно награбленной добычей» и конфисковали. Впоследствии генерал Хат­чинсон переправил их в Лондон, где они нашли место в Британском музее. Однако французы, прежде, чем от­дать их, срочно скопировали и перерисовали вещь за вещью. Эти копни и рисунки, в том числе и принадле­жащие Денону, англичане признали «личным достоя­нием» и разрешили вывезти во Францию.

«Коллекционерская деятельность» Денона, которую мы теперь назвали бы несколько иначе, принесла ему должность генерального директора французских музе­ев. Он продолжал эту деятельность и во время других походов французских войск; заслуги его оценили даже Бурбоны, вернувшиеся на трон своих предков (или, вернее, на трон Наполеона). После возвращения нз Египта он сразу же приступил к публикации рисунков и заметок. Еще в 1802 году Денон первым из членов экспедиции выпустил великолепно оформленную книгу «Путешествие по Верхнему и Нижнему Египту» и вы­звал настоящую сенсацию: «Что Наполеон завоевал и не удержал мечом, то Денон сохранил для вечности ка­рандашом»!

Эта книга была лишь предвестием другой, еще более великолепной, которая называлась «Описание Египта» и вышла в двадцати одном томе под редакцией Эдме Жомара в 1809—1822 годах (а затем вторым изданием, тридцатисемитомным, в 1821—1829 годах).  В этом монументальном труде, по оформлению (и стоимости) не имевшем равного со времен изобретения книгопеча­тания, были собраны результаты деятельности всех чле­нов Египетской комиссии и ряда других специалистов.

В «Путешествии» и «Описании» Египет представал как на ладони, но объяснений почти никаких не было:

под красивыми рисунками, изображавшими его памят­ники. отсутствовали сведения о поре их создания, пред­назначении, строителях. Проникновению в древнюю ис­торию Египта препятствовал барьер египетской письменности.

Со времен Геродота было известно, что египтяне пользовались тремя видами письма: иероглифическим, иератическим и демотическим. Однако ни одним из них никто не владел...

Разумеется, европейские ученые с давних пор пыта­лись прочесть загадочные египетские иероглифы. У них не было недостатка в источниках, по которым можно было изучать эти иероглифы (но все-таки значительно меньше, чем у арабских ученых, о чьих попытках в этом направлении нам ничего не известно). В Риме, например, стояло двенадцать обелисков, сверху донизу исписанных иероглифами; в различных коллекциях име­лись египетские скульптуры с надписями; немало образ­цов египетских текстов нашлось в книгах путешествен­ников. В распоряжении ученых было и более древнее пособие - «Иероглифика» в двух книгах, написанная уроженцем Верхнего Египта Гораполлоном (IV в. н.э.) и еще в 1514 году переведенная на латынь другом Дю­рера Пиркхаймером. И все-таки у них ничего не полу­чалось.

Гораполлон рассматривал иероглифы как символи­ческое письмо, с чем, судя по их внешнему виду, при­ходилось согласиться; многие из иероглифов он вполне приемлемо объяснял. Однако иероглифы были не толь­ко символическим письмом. Если бы это было так, от­дельные знаки должны были попросту означать изобра­жаемые ими предметы (или их свойства, действия и т п.), их можно было бы понять и без знания древ­неегипетского языка. Изображение быка означало бы «бык», быка с плугом — «пахать», изображение кроко­дила — «крокодил», как бы египтяне ни произносили эти слова. Некоторые иероглифические знаки Гораполлон объяснил правильно: например, волнистая линия означает «воду»; другим иероглифам дал столь же ло­гичное, однако неверное истолкование. Так, изображе­ние пчелы, по его мнению, означает «народ», поскольку народ старателен и трудолюбив, как пчела, в действи­тельности же это часть одного из титулов фараона, как властителя Нижнего Египта. Следовательно, Гораполлон написал свою книгу без особого знания дела[28], хотя в его пору, т. е. в IV веке н. э., в Египте еще пользова­лись иероглифами; между тем ученые Нового времени приняли его слова на веру.

 

 

 

Образцы иероглифического, иератического и демотического письма. Две верхние надписи относятся к эпохе Древнего царства, нижняя - к Поздней эпохе

 

Если в древности люди были столь далеки от пони­мания иероглифов[29], то как можно было их понять в бо­лее поздние времена, веками отделенные от Древнего Египта? Кое-кто не слишком ломал голову: например, итальянец Иоанн Больцани в 1556 году объяснил иерог­лифы «по интуиции» и видел в них преимущественно «символы языческих богов», француз Пьер Ланглуа счи­тал их «прототипами гербов» западноевропейского дво­рянства. Ученый иезуит Афанасий Кирхер (1602—1680), знаток Египта и коптского языка (талантливый человек, создатель «теории микробов» и «волшебного фонаря»), в течение нескольких десятилетий изучал иероглифы. Метод Гораполлона он проиллюстрировал сотнями иерогли­фических надписей, скопированных с египетских храмов и римских обелисков. Одну группу знаков в овальной ля­мочке он, например, прочел и перевел так: «Милости бо­жественного Осириса должны быть достигнуты путем священных обрядов и цепи Гениев, дабы могли быть приняты дары Нила». В действительности же это имя одного из фараонов XXVI династии Априеса (Уахибра).

История разгадки иероглифов - это перечень продержавшихся веками ошибок, одинаковую вину за ко­торые несут как Гораполлон, так и ученые, некритиче­ски принявшие все, что он написал. Первый, кто пошел своим путем, был англичанин Уильям Уорбертон. В 1738 году он предположил, что иероглифы не просто картинки, а знаки со звуковыми соответствиями. Однако во всем остальном он ошибался, так же как и его совре­менник француз Жозеф де Гинь, который установил «родство» между египетской и китайской письменностью и сделал из этого вывод, что египтяне некогда жили в Китае. Ошибались и противники Гиня, утверждавшие, что китайцы жили в Египте, и Генрих Шумахер, опубли­ковавший в 1754 году «Опыт объяснения темных и скры­тых тайн иероглифических смысловых изображений», и многие другие, в том числе крупнейший ориенталист той поры Сильвестр де Саси, сразу же после похода Бона­парта в Египет провозгласивший: «Разгадка иерогли­фов? Это слишком запутанная и научно неразрешимая проблема!» Но в конце концов нашелся ученый, кото­рый разгадал загадку иероглифов. Это был Жан Фран­суа Шампольон.

Биография Шампольопа — биография гениального человека. Родился он 23 декабря 1790 года в Фижаке, на юго-востоке Франции, пяти лет без помощи взрослых научился читать и писать (сравнивая выученные молит­вы с текстами в молитвеннике), девяти лет уже знал ла­тынь и греческий (опять же без посторонней помощи, из книг в книжной лавке отца), в одиннадцать читал Биб­лию на древнееврейском языке. Переселившись в Гре­нобль, где его брат Жак был профессором греческой ли­тературы, он тринадцати лет начал изучать арабский и коптский языки («пишу свой дневник по-коптски, тля тренировки»), пятнадцати лет стал заниматься персидским, зендскими и пехлевийскими текстами и, «разуме­ется, санскритом», а «для развлечения - китайским». Кроме того, в одиннадцать лет он написал первую свою книгу (на довольно необычную тему; «История знамени­тых собак»), а в четырнадцать - первый научный трак­тат, где после критического обзора произведений, напи­санных за три тысячелетия (от Библии, Платона и Ци­церона до Монтескье и Вольтера), он выдвинул тезис, что «единственной разумной государственной формой является республика»; в свободное время (!) он еще де­лал сопоставительные хронологические таблицы миро­вой истории «от Адама до Шампольона-младшего». Сем­надцати лет Шампольон стал членом Академии в Гре­нобле, где в качестве вступительной лекции прочел вве­дение к своей книге «Египет при фараонах».

Египтом Шампольон начал интересоваться с семи лет. Его старший брат хотел принять участие в экспеди­ции Бонапарта, но без протекции это ему не удалось. Через два года в руки Шампольона попал номер «Еги­петского курьера», в котором содержалось интересное сообщение: «2-го фрюктидора VII года Республики» (2.\41.17У9) какой-то солдат, отбрасывая песок от стен крепости Сен-Жюльен близ Розетты (Рашида) на Ниле, нашел плоский базальтовый камень величиной с доску письменного стола, на котором были высечены две еги­петские и одна греческая надпись». Капитан Бушар велел переправить этот камень в Каир, где греческую надпись прочли. Она содержала благодарность жрецов Птоле­мею V Епифану (от 196 года до н. э.) за оказанные им благодеяния и кончалась словами о том, что эта надпись высечена «священными, туземными и эллинскими бук­вами». Находка давала возможность, как отмечал ано­нимный автор сообщения, «при помощи сопоставления с греческими словами расшифровать египетский текст», и Шампольон это запомнил. Два года спустя он впервые ознакомился с оригиналами египетских надписей. Пре­фект Жозеф Фурье, известный математик, а в экспедиции Бонапарта секретарь Египетской комиссии, дабы поощ­рить Шампольона за успехи в учении пригласил его ос­мотреть собранную в Египте коллекцию. «Я их прочту! Через несколько лет, когда буду большой»! - ответил мальчик на высказанное Фурье сожаление, что, увы, никто не знает, что эти надписи означают. (Это не выдумано. Фурье записал слова мальчика в дневнике и через двадцать лет вспомнил про свою запись,)

Двадцать лет! За это время Шампольон попытал счастья в Париже и как студент Коллеж де Франс снискал восхищение Сильвестра де Саси, но в холодной квартире на чердаке» постоянно недоедая, нажил туберкулез. Нужда и страх перед солдатчиной заставили его вернуться в Гренобль («увы, нищим, как поэт»). Он по­лучил место преподавателя в тамошнем коллеже, писал пьесы для местных любителей (ради денег) и сочинял антимонархические песенки (из убеждения). Они были направлены против Наполеона, но подходили и к особе Людовика XVIII» и потому Шампольону как «подозри­тельной личности» запретили преподавание. Когда На­полеон вернулся на «сто дней», он уже показался моло­дому ученому меньшим злом, и на одном из приемов во время остановки императора в Гренобле Шампольон был ему представлен. Между ними завязался долгий интересный разговор о Египте. Этого было достаточно, чтобы после Ватерлоо Шампольона объявили изменником и осу­дили на изгнание. Он бежал в Альпы, затем из-за болез­ни отважился вернуться в Фижак. Отважился и на штурм тайны еероглифов, к которому готовился все эти годы. Шампольон так хорошо знал Египет, что путешественник Сонини де Манонкур не верил, что он там ни­когда не был, а какой-то шейх после продолжавшейся целый вечер беседы считал, что беседовал с земляком. Шампольон проштудировал все, что до того времени было напечатано о Египте: от Библии и Геродота до «Пу­тешествия» Денона и «Описания Египта» Жомара. А также просмотрел множество неопубликованных мате­риалов: папирусы из частных коллекций и копию тек­ста Розеттского камня в Лувре.

Меж тем и остальные ученые не теряли времени да­ром. Розеттский камень давал поистине незаменимый ключ для разгадки иероглифического и демотического письма, но некоторые ученые использовали этот ключ слишком поспешно, и потому их постигали неудачи. Например, швед Н. Г. Палин прочел в 1804 году оба тек­ста «за одну бессонную ночь, чтобы, - как он сам объя­вил, - избежать ошибок, от которых не убережешься при длительных раздумьях». Аноним из Дрездена, кото­рый «утаил свое скромное имя, ибо заботился лишь о научном прогрессе», нашел в иероглифах все эквива­ленты греческого текста, хотя половина иероглифиче­ского текста была отломлиа. Пьер Лакур в 1821 го­ду отождествил иероглифы с древнееврейским письмом, а Тандо де Сен Никола объявил, что иероглифы вооб­ще не письменность, а орнаменты; Александр Ленуар, в свою очередь, принял их за символы «иероастрономической науки».

Однако многие добились известных успехов. Земляк Палина Давид Окерблад, дипломат и востоковед, уже в 1802 году, исходя из греческого текста, идентифициро­вал двенадцать букв демотической надписи - средней надписи Розеттского камня. Датский филолог Георг Соэга, живший в Риме, предположил, что в овальных рам­ках, называемых картушами, в иероглифических текстах написаны имена египетских царей. Дальше всех продви­нулся англичанин Томас Юнг (1773—1829), естествоис­пытатель, врач, знаток многих языков; он установил звуковое значение пяти иероглифических знаков, срав­нивая написание царских имен в иероглифической и гре­ческой частях Розеттского камня. Но Юнг не смог осу­ществить дешифровку египетских иероглифов, так как признавал у них в основном лишь смысловое, символи­ческое, а не звуковое значение.

Успешно сделал это Шампольон. Если до него уче­ные расшифровали отдельные буквы или выяснили не­которые моменты, то он открыл систему египетской письменности, установив, что ее душой являлся звуко­вой принцип. Он расшифровал большую часть иерогли­фов, установил соотношение между иероглифическим и иератическим письмом и их обоих с демотическим, про­чел египетские слова и целые тексты и перевел их, вскрыл закономерности древнеегипетского языка, соста­вил его словарь и грамматику. Разумеется, и Шамполь­он не избежал отдельных ошибок и неточностей, но он добился таких результатов, что об этом ученом можно сказать: он воскресил мертвый, забытый письменный язык древних египтян!

Это был фантастический успех. Теперь, в эпоху элек­тронных классификаторов и счетных машин, нам труд­но оценить его в полной мере. Даже фундаментальная научная подготовка не позволила Шампольону подойти к решению проблемы прямым путем: ему пришлось преодолевать множество чужих и собственных заблужде­ний. Прежде всего он исчерпал и отверг Гораполлона II все опыты расшифровки, основанные на его концеп­ции. Оставался один путь: признать, что среди иерогли­фов" могли быть и знаки, передающие звуки. Это и сде­лал Шампольон. Уже в 1810 году (еще до Юнга) он вы-сказал мнение, что такими фонетическими знаками мог­ли писать чужеземные имена. А в 1813 году Шампольон предположил, что для передачи суффиксов и префик­сов египегского языка тоже использовались алфавит­ные знаки, и даже указал на один такой знак-букву...

Но затем Шампольон отказался от этих правильных предположений, так как к мысли о существовании зву­ковых иероглифов он пришел почти интуитивно и счи­тал, что они играют незначительную роль. И он снова возвращается к тому, что иероглифы — это не звуко­вые, а только смысловые знаки.

Однако в 1820 году Шампольоп правильно определя­ет последовательность видов письма (иероглифика - иератика - дсмотика), и снова встает вопрос об иеро­глифах. К этому времени было уже точно установлено, что в самом позднем виде письма - демотике - име­ются знаки-буквы. И вот на этой твердой научной основе Шампольон второй раз приходит к мысли, что звуковые знаки следует искать и среди самого раннего вида пись­ма - нероглифики. Чтобы доказать это, он исследует на Розеттском камне царское имя «Птолемей» и выде­ляет в нем 7 иероглифов-букв. Изучая копию иерогли­фической надписи на обелиске из храма Исиды (остров Филе), он находит имя Клеопатры. В результате его анализа Шампольон определил звуковое значение еще пяти иероглифов, а после прочтения имен других греко-македонских и римских правителей Египта увеличил иероглифический алфавит до девятнадцати знаков.

Однако вполне возможно, что такими иероглифами-буквами передавали лишь имена поздних чужеземных правителей Египта, а настоящие египетские слова писа­лись незвуковым способом!..

Снова начинаются поиски среди надписей и папиру­сов в надежде найти доказательства более древнего применения египетского алфавита. По счастливому сте­чению обстоятельств Шампольон получал зарисовки, сделанные в Египте его другом архитектором Гюйо.

14 сентября 1822 года на одной копни иероглифиче­ской надписи из скального храма в Абу-Симбеле, в Ну­бии, Шампольон заметил картуш с четырьмя иероглифа­ми. Первый знак (солнечный диск) символически изоб­ражал бога Солнца, по-коптски читался «ре». Два оди­наковых последних - уже известные алфавитные зна­ки «с». Второй иероглиф мог означать «м». Следова­тельно, все имя в целом читалось «Ремсс», или «Рамсес», т. е. имя могущественного фараона XIX династии, по Манефону.

Не веря своим глазам, Шампольон схватил другую таблицу с картушем, в котором было заключено три иероглифа. Первый из них (священная птица ибис) сим­волически изображал бога луны Тховта. Два других бы­ли уже известные звуковые знаки для «н» и «с». Так было написано имя еще более древнего царя XVIII ди­настии - великого завоевателя Тутмоса.

Шампольон добился своего. Он доказал, что наряду с символическими знаками уже в глубокой древности египтяне употребляли алфавитные иероглифические зна­ки, и впервые без помощи греческого текста прочитал два древнеегипетских слова. Осознав случившееся, он от счастья потерял сознание. «Я добился своего!» - только и успел воскликнуть он.

Оправившись от потрясения, Шампольон написал «Письмо господину Дасье об алфавите фонетических иероглифов». Бон Жозеф Дасье, филолог и друг Шампольона, секретарь Академии надписей и изящной сло­весности, незамедлительно передал письмо в Академию. 27 сентября 1822 года Шампольон предстал перед чле­нами Академии с изложением и доказательством пра­вильности своей расшифровки.

В этом «Письме» он рассказал о методе своего ис­следования и сделал заключение, что у египтян была полуалфавитная система письма, так как они, подобно некоторым другим народам Востока, не выписывали гласных. Шампольон даже высказал предположение, что европейское алфавитное письмо произошло от древне­египетского.

В 1824 году великий ученый опубликовал свою ос­новную работу об иероглифах - «Очерк иероглифиче­ской системы древних египтян». Лишь в 1828 году Шампольону посчастливилось собственными глазами увидеть каменные чудеса на Ниле. Однако до издания своих трудов—«Египетской грамматики» (1836) и «Египетско­го словаря в иероглифическом написании» (1841) уче­ный не дожил Обессиленный, без средств на существо­вание и лечение, он умер 4 марта 1832 года от апоплек­сического удара. Сделал он меньше, чем хотел, но боль­ше, чем кто бы то ни было другой из египтологов до него.

Имя Шампольона стало бессмертным. И поныне каж­дый египтолог в своей работе опирается на фундамент, заложенный этим ученым.

Шампольон был первым человеком, который появил­ся в Египте со знанием языка древних египтян. Все ос­тальные до него, начиная с арабских завоевателей и кончая учеными из Египетской комиссии, стояли перед надписями на храмах, статуях и обелисках, будучи не в состоянии прочесть их. Только Шампольон мог сде­лать это, мог перевести их, а благодаря своему знанию истории Древнего Египта еще и истолковать.

В Египет Шампольон прибыл в июле 1828 года во гла­ве научной экспедиции, организованной французским правительством, которое предоставило в распоряжение ученых два корабля - «Исида» и «Хатор». Корабли пришвартовались в Александрии. «Я поцеловал Египет­скую землю,— писал Шампольон, - впервые ступив на нее после многолетнего нетерпеливого ожидания». Затем он отправился в Рашид и отыскал место, где был найден Розеттский камень, чтобы «поблагодарить египетских жрецов» за благодарственную надпись 196 года до н. э., которая сыграла «исключительно важную роль в рас­шифровке иероглифов». Против течения Нила, частич­но под парусами, а «при безветрии влекомый канатами феллахов, как во времена фараонов», добрался он до Каира и бросил якоря своих кораблей в узком рукаве реки между островом Гезира и Гизе. Он спешил к пирамидам. Вот такими Шампольон и представлял их се­бе, такими их рисовали и карандашом и в рассказах Денон и Жомар. «Контраст между величиной постройки и простотой формы, между колоссальностью материала и слабостью человека, руками которого возведены эти ги­гантские творения, не поддается описанию. При мысли об их возрасте можно вслед за поэтом сказать (речь идет о словах Лсконт и Лиля, относящихся к значительно более молодым постройкям в Риме): "Их неис­требимая масса утомила время"». В Саккара, которую Шампольон посетил во время осмотра развалин Мем­фиса, ему посчастливилось сделать значительное от­крытие. Его сотрудник Лот выкопал возле полуразва­лившейся пирамиды камень с иероглифической надписью. Шампольон прочел на нем царское имя и отождествил его с именем последнего владыки V династии, Онноса, которое Было известно ему из сочинения Манефона. Прошло полстолетия прежде чем подтвердилась правильность его догадки. Пирамида действительно при­надлежала этому правителю, имя которого мы ныне читаем как «Унис».

Впрочем, подробно Шампольон пирамидами не за­нимался: ведь в Египте было еще столько других древ­них построек, овеянных легендами! А главное - пост­роек, покрытых надписями, больше всего манивших его... После постигшего его разочарования в Мемфисе, от про­славленных храмов и дворцов которого осталось лишь несколько развалившихся стен (десятиметровая статуя Рамсеса II, ныне содержащаяся в специальном павиль­оне, в то время была наполовину засыпана, а извест­ный алебастровый сфинкс еще скрывался под землей), Шампольон со своими коллегами отплыл на юг. В Эль-Амарне среди развалин (как оказалось впоследствии, города Ахетатона) Шампольон обнаружил остатки хра­ма (Египетская комиссия ошибочно считала их остат­ками городского склада). В Дендере он наконец увидел первый сохранившийся египетский храм. Шампольон добрался до него ночью: «Даже не буду пытаться опи­сать глубокое впечатление, которое произвел на нас этот большой храм, и в особенности его портик. Конечно, мы могли бы привести его размеры, но описать его так, что­бы у читающего сложилось правильное представление о нем, попросту невозможно... Мы пробыли там два ча­са, находясь в большом возбуждении, обошли залы, и при бледном свете месяца я пытался прочесть надписи на внешней стене». Однако после подробного изучения храма возбуждение улеглось и взял верх ученый: «Хо­тя эта постройка и является великолепным произведе­нием архитектуры, но скульптурные ее украшения вы­дают самый дурной вкус. Да простит меня прославлен­ная Комиссия, но дендерские рельефы отвратительны, иначе и быть не может, ведь они относятся к эпохе упадка (к периоду поздних Птолемеев и римлян). В ту пору скульптура уже деградировала, но архитектурное искусство, менее подверженное переменам, сохранило свое благородство, достойное египетских богов и восхи­щения всех столетий».

Из Дендеры Шампольон направился в Луксор, тог­да не слишком приглядный городишко, возникший на развалинах древних Фив. Посетил на набережной храм Рамсеса и Аменхотепа, перед которым тогда еще стояли два обелиска (позже, в 1836 году, один из них был уве­зен в Париж, где по сей день украшает площадь Согла­сия), и большой храм бога Амона в Карнаке, причем определил отдельные этапы его длительного строитель­ства, посетил гробницы в Долине царей и развалины храма Хатшепсут. «Все, что я видел в Фивах, приво­дило меня в восторг, все эти постройки на левом бере­гу, хотя они бледнеют в сравнении с гигантскими камен­ными чудесами, окружавшими меня на правом... Порой кажется, что древние египтяне мыслили масштабами лю­дей ростом в сто футов!» Затем, осматривая все вокруг тем же восторженным и одновременно критическим взглядом ученого, он продолжил со своими коллегами путь на юг, к Нильским порогам, к Элефантине и Асуа­ну, к храму Исиды (на острове Филе, или Пилак), пре­лестный Траянов павильон которого был для Шампольона «на самом деле всего лишь римским». И всюду он копировал надписи, тут же их переводил и истолковы­вал, сравнивал архитектурные стили и устанавливал различия между ними, определял, к какой эпохе отно­сятся те или иные находки. Он делал открытие за от­крытием и продвигался вперед одновременно на всех фронтах, притом в составе экспедиции у него был лишь один помощник - его итальянский последователь и друг Ипполито Розеллини из Пизы. «Могу со всей от­ветственностью заявить, - писал Шампольон на рож­дество 1829 года,- что наши знания о Древнем Египте, особенно о его религии и искусстве, значительно обога­тятся, как только будут опубликованы результаты моей экспедиции».

Полтора года провел Шампольон в Египте. Прошел его из края в край, в арабском одеянии, с бритой голо­вой и в большом тюрбане, в мягких желтых сапожках; для остальных членов экспедиции это был лишь костюм, для него - мимикрия, давшая ему возможность полно­стью слиться с народом Египта. Благородные беи и про­стые феллахи называли его «Мой брат!», что для при­верженцев пророка вовсе не пустая фраза. В любой са­мой жалкой деревушке знали о нем, знали, что он «вер­нул речь мертвым камням». Однако в своей лихорадоч­ной деятельности он допустил непоправимую ошибку: совсем забыл о себе. «Он превратил ночи в дни», - как сказал о царе Менкаура Геродот. Только Шампольон тратил время не на пиры, а на работу. Изнурял себя, не раз получал солнечный удар, дважды его без сознания выносили из подземных гробниц, но, едва придя в себя, он снова туда возвращался. При таких нагрузках даже целебный египетский климат не мог вылечить его от ту­беркулеза. Когда в декабре 1829 года он вернулся до­мой, дни его были сочтены. Он успел обработать ре­зультаты экспедиции, но опубликовал их уже Розеллини.

Для только что родившейся науки египтологии экспе­диция Шампольона имела основополагающее значение; кроме того, она послужила примером для подражания. Прусский король Фридрих Вильгельм IV, который, как и его предшественники, во всем руководствовался па­рижской модой, а в лучшие минуты изображал из себя мецената, с «благоволением и интересом» принял пред­ложение Александра фон Гумбольдта, знаменитого путе­шественника и естествоиспытателя, тоже организовать экспедицию в Египет. Король обещал ее участникам «отеческое и монаршее благоволение, в том числе и не­обходимую финансовую поддержку», и словно в дока­зательство того, что «никогда ни в чем не умел добить­ся серьезных успехов, кроме как в искусстве выставить себя на посмешище», выдвинул условие: экспедиция должна укрепить на Великой пирамиде написанную иероглифами табличку с его именем и всеми его титу­лами. Гумбольдт, приняв во внимание обещанную сумму в размере 30000 талеров, разумеется, принял его усло­вие и тут же предложил поставить во главе экспедиции Рихарда Лепсиуса.

«Это сын одного из ваших чиновников, надворного советника, - ответил Гумбольдт на вопрос короля, кто это такой. - Исключительный человек. Учился в университетах Лейпцига, Гёттингена. Берлина. Историк, знаток древних языков, археолог. В Париже занимался у учи геля Шампольона Сильвестра де Саси, в Турине - у коллеги Шампольона Розеллини для господина Летрона подготовил материалы для книги по истории Егип­та». Это была исчерпывающая информация, лишь одного в ней недоставало: этот человек родился в 1810 году, т о ему было тридцать лет, и он мог показаться коро­лю неоперившимся юнцом. На случай, если бы король спросил его об этом у Гумбольдта был готов ответ: он но только подающий большие надежды ученый, но и способный организатор, а главное - приверженец нов­шества, известного, правда, еще древним грекам и майя, но которое может иметь значение для повышения боевых качеств солдат его величества. Дело в том, что он занимается спортом, как называют это англичане, особен­но плаванием, коньками и альпинизмом. А если бы и этого было недостаточно, у Гумбольдта на руках был последний козырь: Лепсиус вдобавок хороший шахма­тист и пианист. Учитывая личные пристрастия короля, это могло стать решающим аргументом. Но дальнейших вопросов не последовало, и Лепсиус получил назначе­ние. А в придачу к нему обещание короля, что он прикажет изготовить красивые вазы для Мухаммеда-Али и напишет ему личное послание.

После двухлетней подготовки Лепсиус пустился в путь и 18 сентября 1842 года оказался в Александрии. Его экспедиция состояла из восьми человек, которых он выбирал так, как делается в подобных случаях: эксперт по вопросам архитектуры Эрбкам был его двоюродным братом, остальные члены — друзьями молодости. В отличие от Шампольоиа он не взял с собой повара, зато взял духовного пастыря, тоже старого приятеля. Для экспедиции были характерны строгость и дисциплина, с местными жителями члены экспедиции держались кор­ректно, но без излишнего панибратства, вместо тюрба­нов и галабий носили одежду европейского покроя и цилиндры. Вазы и послание короля сотворили чудо:

Мухаммед-Али, которого игнорировали все европейские монархи (по крайней мере с марта 1811 года, когда он позвал 480 мамелюкских беев на пир по случаю прими­рения и тут же приказал своим телохранителям перебить их всех на месте) был настолько польщен таким вниманием, что подписал фирман, дававший Лепсиусу «неог­раниченное право на любые раскопки и исследования, где только он пожелает». Да еще предложил ему во­инский эскорт, а затем выдал ему фирман—«генераль­ное разрешение на вывоз всех добытых древностей и во­обще любых предметов», даровав этот фирман «своему другу и родственнику королю Фридриху Вильгельму IV из Пруссии».

Лепсиус наилучшим образом воспользовался своими привилегиями и полученными деньгами. Он пробыл в Египте более трех лет (до декабря 1845 года) и добрал­ся до самой Нубии. Под воинской охраной он работал спокойно, без всяких эксцессов, измерял, наносил на карту, составлял документацию, перерисовывал, вел под­робный дневник раскопок, во всем действовал методич­но, с вошедшей в пословицы немецкой пунктуальностью. Интересно отметить, что на все полевые работы, вклю­чая жалованье рабочих и оплату транспортных средств, ушло 36400 талеров (примерно 100000 позднейших ма­рок), тогда как на публикацию результатов экспедиции потребовалось 80000 талеров. Трофеи были исключи­тельными как по количеству материальных находок, так и по количеству полученных научных сведений. Приве­зенные Лепсиусом древние предметы, многие из кото­рых он спас от известковой печи, легли в основу велико­лепной египетской коллекции Государственного музея в Берлине, эти экспонаты и поныне остаются гордостью музея. С приобретенными сведениями он ознакомил мир в сотнях научных работ, и особенно в двенадцатитомных «Памятниках Египта и Эфиопии» (1849 - 1859), которые по праву были названы «внучатыми отпрысками» «Опи­сания Египта». Лепсиус разрешил ряд вопросов египет­ской филологии, мифологии, истории искусства, но наи­больший вклад он внес в установление египетской исто­рической хронологии. И хотя в исходной ее дате, как мы теперь знаем, ошибся на тысячу лет (а Шампольон на две тысячи), все же внес порядок и ясность там, где другие видели лишь хаос имен без указания дат. Из от­дельных эскизов о жизни Древнего Египта он создал картину его истории, разделив ее (по Манефону) на три эпохи - Древнее, Среднее и Новое царства. Этого деления мы придерживаемся по сей день. Лепсиус боль­ше, чем кто бы то ни было до него, преуспел в отгадывании загадок, связанных с пирамидами. Он определил имена ряда их обладателей и время правления каждого, выяснил, что пирамиды строились в эпоху Древнего и Среднего царств, в Новом уже не строились. В пери­од своего полугодичного пребывания на месте прежнего Мемфиса, или Меннефера, он изучил поля пирамид от Абу-Роаша до Лишта и Иллахуна, описал 64 пирамиды, 30 из них открыл сам. Правда, дальнейшие исследования на протяжении последующих ста лет, показали, что ряд объектов, которые он принимал за пирамиды, были постройками другого типа и, наоборот, в иных полураз­рушенных постройках он не распознал пирамид, однако это отнюдь не принижает его заслуг. Прочесал он, разу­меется, и окрестности Гизе, а на Великой пирамиде ук­репил табличку с именем и титулами своего монарха, добавив к иероглифам прусскую орлицу и железный крест. Впрочем, на этой исхоженной земле он задержал­ся ненадолго, а занялся обследованием менее изученных пирамид в Абусире, Медуме и Саккара. Лепсиус был первым, кто наметил этапы эволюции пирамиды: от древнейшей формы царской гробницы с плоской крышей к гробнице со ступенчатой надстройкой и гробнице в ви­де правильной пирамиды. Он создал также интересную теорию «постепенного роста» пирамиды, по которой ее величина зависела от длительности правления того или иного фараона. И хотя сейчас паука отказалась от этой теории, в то время это был шаг вперед, потрясший уста­ревшие представления, что заслуживает положительной оценки.

«Поля пирамид в Мемфисе, - писал он в "Сообще­нии министерству о приобретениях и результатах экспедиции" вскоре после того, как в 1845 году вернулся на ро­дину, - явили нам картину египетской цивилизации в те древнейшие времена, которые впредь следует считать первым отрезком изученной истории человечества... Древние династии египетских правителей отныне пред­стают перед нами уже не просто рядом ничего не значащих, забытых и сомнительных имен. Теперь мы уже можем подходить к ним без прежних, вполне обоснованных сомнений; их последовательность установлена и подвергнута критической проверке, а даты их существо­вания соотнесены с определенными историческими эпо­хами. Более того, перед нами предстала картина процветания народа под их властью, и весьма часто они са­ми выступают в своей индивидуальной исторической ре­альности».

После Шампольона и Лепсиуса исследователи пира­мид уже не довольствовались только выяснением тех­нических данных. Перед ними открылась возможность узнать об этих постройках значительно больше, чем зна­ли Геродот и Плиний, и сообщить об этом всем, кто не мог сам прочесть иероглифы.

Ученых нового поколения уже не удовлетворяли кратковременные экспедиции. Завершить изучение пира­мид можно было только в рамках комплексного архео­логического обследования. Приходилось ориентировать­ся на длительное пребывание в Египте, отдавать стра­не на Ниле тело и душу. Так они и поступали, эти доб­ровольцы на службе науки, одержимые страстью к от­крытиям и пренебрегающие опасностями и неудобства­ми. Во главе их стали французы Мариетт, Масперо и де Морган, англичанин Флиндерс Питри, немец Борхардт. Позже на смену им пришли швейцарец Навиль, итальянец Барсанти, англичане Квибелл и Фёрс, американцы Литгоу и Рейснер, французы Лорэ, Жекье и др.

Огюст Мариетт (1821 - 1881), родом из Булони (в мо­лодости - учитель французского языка в Англии, рисо­вальщик образцов лент на одной английской фабрике, преподаватель коллежа в Булони), приехал в Египет осенью 1850 года в качестве сотрудника Лувра с целью купить кое-какие коптские рукописи. В Каире он под­нялся на цитадель, и вид горизонта, окаймленного си­луэтами пирамид, так восхитил его, что он принял ре­шение остаться в Египте и заниматься не сделками с пе­рекупщиками, а изучением его древних памятников. Начав их розыски, Мариетт был поражен, не поверил собственным глазам: тысячелетние сфинксы украшали сады богачей, вазы и рельефы валялись на базарах и в лавчонках с сувенирами, колонны с великолепными ка­пителями разбивались и попадали в известковые печи, расшатавшиеся плиты сбрасывали с пирамид для раз­влечения туристов. У него создалось впечатление, что Египет производит массовое разрушение и распродажу своих памятников, и он был прав. Хуже и печальнее все­го было то, что сами египтяне словно бы соперничали между собой, способствуя разграблению своей страны.

Разные предприимчивые люди проводили раскопки таки­ми методами, над которыми покачал бы головой и Бельцони: ради нескольких барельефов разворачивали целые гробницы, отламывали головы статуй, распиливали сар­кофаги и продавали кусками. Мариетт был поражен и решил приложить все усилия, чтобы хоть что-нибудь со­хранить. Будучи иностранцем, он всюду наталкивался на вполне понятное недоверие, однако после семилет­них терпеливых и настойчнвых усилий он добился того, что слабая власть решила продемонстрировать силу. Хедив Саид, сын Мухаммеда-Али, запретил самовольные раскопки к вывоз предмета древности я поставил Мариетта во главе Службы древностей Египта, учреждения. которое было создано для осуществления надзора за раскопками и памятниками старины и организации ар­хеологических исследований. В 1857 году Мариетт орга­низовал музей в каирском предместье Булак. Его не­престанно разраставшиеся коллекции стали основой зна­менитого Египетского музея, в 1902 году получившего новое здание на нынешней главной площади Каира Тахрир. Благодарный Египет поставил Мариетту памятник более чем в натуральную величину, который стоит и по­ныне. Мариетт удостоился и других почестей, из коих при своем веселом характере, вероятно, выше всего оценил бы то, что в Саккара довольно приличный ресто­ран назван «Домом Мариетта»; он перестроен из дома Мариетта, в том месте, где ему удалось совершить са­мые значительные открытия. Мариетт не только сохра­нил уже обнаруженные памятники древностей, но и от­крыл новые. Осенью 1850 года, обследуя саккарские гробницы к северо-западу от пирамиды Джосера, он увидел торчавшую из песка голову сфинкса. Откопал ее и прочел на постаменте надпись, славившую священного быка Аписа, которого в Мемфисе считали воплощением бога Птаха. Мариетт вспомнил Страбона. По свидетель­ству последнего, здесь тянулась «аллея сфинксов». Она вела к храму и месту погребения этих быков, по-грече­ски называемому «Серапеум». Мариетт нанял несколь­ких феллахов, взялся вместе с ними за лопату и отрыл еще 140 сфинксов или их остатков. Таков был итог го­дичного труда, не раз прерывавшегося из-за всяческих помех. Сфинксы и в самом деле образовывали аллею, которая привела его к месту подземного погребения.

 

 

План Серапеума в Саккара. Черные четырехугольники - сохранив­шиеся на своих местах саркофаги священных быков (но Мариетту)

 

 

Оно было высечено в скале, имело длину с востока на запад 200 метров и представляло собой широкую галс-рею со множеством боковых коридоров и ниш. Ниши предназначались для саркофагов с мумиями быков. В главном коридоре Мариетт нашел двадцать четыре та­ких саркофага, и вес пустые. Каждый весил 60—70 тони и был вытесан из одного куска гранита. В боковых кори­дорах он обнаружил и деревянные саркофаги с остан­ками быков, всего их было 28, кроме них там оказался саркофаг с мумией верховного жреца бога Птаха — Хаэмвесе, сына Рамсеса II. Самые древние саркофаги быков относятся к царствованию Аменхотепа III из XVIII династии, самые поздние — к периоду правления последних Птолемеев, т. е. между крайними временны­ми рубежами здесь диапазон в 1600 лет. На каждом из этих огромных саркофагов иероглифами обозначено, кто был фараоном и верховным жрецом при жизни того или иного быка, какие события тогда произошли. Новые тек­сты, проливающие свет на египетскую историю!

Вслед за текстами в Серапеуме Мариетт обнаружил и другие свидетельства истории Египта. В 1865 году он открыл гробницу сановника Чи, самую красивую и со­хранившуюся лучше всех из саккарских гробниц. Вели­колепные многоцветные рельефы, своим тончайшим рисунком производившие впечатление настенной живопи­си, изображали не только самого сановника Чи. фигура которого ь^с1да втрое, а то и вчетверо крупнее» чем фи­гуры людей более низкого звания, но и картины повсе­дневной жизни его эпохи: весь земледельческий цикл от посева до жатвы; корабли, бороздящие воды и стоящие на рейде; охоту на бегемотов и рыбную ловлю, убой до­машнего скота и выделку кож, сбор натуральных пода­тей и наказание деревенских жителей; ремесленников за работой, в том числе каменщиков и стеклодувов, писа­рей и рисовальщиков; карликов с обезьянами и собака­ми, короче говоря, все, что происходило вокруг санов­ника Чи. Эти изображения, несмотря на элементы стили­зации, были так реалистичны, что позволили установить, какими орудиями и инструментами пользовались тогдаш­ние земледельцы и ремесленники, какие приемы они применяли, а также чего у египтян в ту эпоху не было. В какую эпоху? И тут мы подходим к самому интерес­ному. Гробница Чи относится к XXV веку до н. э., ко времени правления самой выдающейся V династии, к пе­риоду строительства пирамид. А сам Чи и был начальни­ком всех царских работ, «руководителем строительства пирамид и охранителем вечных мест».

Открытие гробницы Чи было значительным вкладом Мариетта в исследование пирамид, и притом далеко не единственным. Он открыл много других гробниц с по­добными же свидетельствами давних эпох, среди кото­рых особенно выделялась гробница Птаххотепа, тоже вельможи из V династии. Владелец ее, возможно, был автором прославленного «Поучения», одного из древней­ших произведений мировой литературы. Кроме того, Мариетт начал изучение так называемой «ложной пи­рамиды» близ Медума, одной пирамиды в Лиште и не­скольких малых пирамид близ Саккара. где ему посчаст­ливилось сделать значительное «негативное открытие». На юге Саккара его внимание привлекло необычное строение, которое Лепсиус и Перринг считали неокон­ченной или частично разрушенной пирамидой. Арабы на­зывали ее «Мастаба фараун» (скамья фараона). Она была каменная, заполненная внутри, стены косые, обло­женные турским известняком. На первый взгляд она и верно не отличалась от полуразрушенных пирамид, но, подробно изучив ее, Мариетт выяснил, что это гробница фараона в форме колоссального саркофага. Владельца гробницы Мариетт еще не мог правильно определить, но теперь (после работ Жекье в 1924 году) мы знаем, что выстроить ее повелел царь Шепсескаф, последний пра­витель IV династии. Наверняка у него были какие-то ос­нования, чтобы не походить на своих предшественни­ков - Менкаура, Хафра и Хуфу. Очевидно, и у Мариетта были свои основания, когда он вычеркнул его гробни­цу из списка пирамид.

Гастон Масперо (1846—1916) и Жак де Морган (1857—1924) вступили на почву, уже подготовленную Мариеттом, как его преемники в должности генерально­го директора Службы древностей Египта и директора Египетского музея; они могли более быстрыми темпами продолжить изучение пирамид. Помимо увлечения рабо­той в поле их объединяла удача, помогавшая им делать открытия.

Масперо в 1880 году проник в сильно повреж­денную пирамиду на юге Саккара и в погребальной ка­мере обнаружил настенные иероглифические надписи;

их дешифровка показала, что это гробница фараона Пн-бпи II из VI династии. Итак, была обнаружена пирами­да с надписями, хотя Мариетт всегда утверждал, что «пирамиды немы»! Воодушевленный этим открытием, Масперо проник и в соседнюю пирамиду, тоже оказавшу­юся гробницей периода VI династии и с надписями, а в 1881 году вскрыл еще одну небольшую пирамиду в са­мом центре Саккара. В желтоватом свете керосиновой лампы он увидел то, что ныне посетители могут с восхи­щением наблюдать в сиянии неонового света: двускат­ные потолки подземных помещений усеяны сотнями го­лубых звезд, стены покрыты прекрасно сохранившимися сине-зелеными иероглифическими надписями. Саркофаг оказался пуст, но из надписей Масперо узнал, что в нем был похоронен последний царь V династии, Унис, кото­рый правил Египтом в конце XXV века до н. э. Чуть да­лее к северу он проник в пирамиду, которая, как ему удалось выяснить, принадлежала царю Тети из VI дина­стии, а немного южнее он добрался до пирамид, служив­ших гробницами преемникам Тети; в их подземных по­мещениях он снова обнаружил иероглифические надпи­си. Чтобы скопировать и издать эти «Тексты пирамид», Масперо отказался на время от поста директора Службы древностей к Египетского музея. Поступок, который характеризует его лучше всяких слов.

 

 

Мастаба Мерерука. Считалась самой большой нецарской гробни­цей в Египте (по Моргану), до того как чехословацкая экспеди­ция обнаружила мастабу Птахшепсеса

 

 

Де Морган совершил первое свое открытие в Египте в 1893 году. Неподалеку от пирамиды Тети он нашел не­обычайно большую гробницу времен Древнего царства. Всего в ней ныло 32 помещения, выстроить ее повелел для всей своей семьи Мерерука - верховный жрец ца­ря Тети. В Абусире де Морган обнаружил гробницу вельможи Птахшепсеса, который сделал карьеру от па­рикмахера до чати (т. е., по нашей терминологии, до «первого министра») царя V династии Сахура. Голово­кружительные карьеры бывали во все времена, но для нас эта гробиица интересна прежде всего тем, что в 1960 году концессию на ее обследование получил Египтологический институт Карлова университета в Праге. Обследуя пирамиды, де Морган сосредоточил свое вни­мание на несколько забытой области в окрестностях Дашура. В марте 1894 года он произвел зондаж полуразва­лившейся северной пирамиды из необожженного кирпи­ча. Оказалось, что она принадлежала царю Сенусерту III из XII династии (эпоха Среднего царства). В ее ареале де Морган нашел четыре гробницы дочерей фараона; при расчнсткс коридоров он снова сделал открытие, ставшее сенсацией мирового масштаба. Хотя гробницы были разграблены, однако древние грабители забыли часть погребальной утвари или спрятали ее в углу, а де Морган этот клад нашел. Когда позднее он обследовал южную пирамиду, которая принадлежала царю Аменемхету III из этой же династии, то, к немалому своему удив­лению, выяснил, что этот правитель пренебрег собствен­ной пирамидой и повелел похоронить себя в другой пи­рамиде близ Фаюмского оазиса. Третье открытие Моргана, сделанное в 1895 году, оказалось еще более сенса­ционным: в скромной пирамиде царя Аменемхета II он обнаружил два нетронутых саркофага царских дочерей Ити и Хнумит со всеми их драгоценностями и амуле­тами... Клад, которому 4000 лет, т. е. почти на тысячу лет больше, чем тому, что принадлежал Тутанхамону!

Дашурские клады пробудили новый интерес к пира­мидам, но одновременно несколько заслонили исследова­ния, не ослеплявшие блеском золота и драгоценных кам­ней. В 1894 году Служба древностей направила Г. Готье и Г. Жекье в Лишт, примерно в шестидеся­ти километрах южнее Каира, чтобы они произвели рас­копки двух холмов, которые почти ничем не отличались от окружающих дюн, но чем-то они привлекли внима­ние Масперо. Прошло всего несколько дней, и в север­ном холме были обнаружены остатки пирамиды царя XII династии Аменемхета I, а в южном - остатки пи­рамиды его наследника Сенусерта I. Однако работы пришлось прекратить из-за самого неожиданного препят­ствия: подземелья пирамид посреди безводной пустыни были залиты грунтовой водой. Затем Э. Навиль опознал в Фиванском некрополе, по соседству с храмом Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри, развалины заупокойного храма царя Ментухотена I из XI династии. Средняя часть хра­ма первоначально кончалась пирамидон. Следы совсем маленьких пирамид он нашел и близ Долины цариц в Дейр-эль-Медине, над гробницами чиновников, служив­ших во времена XIX и XX династий. В 1900 году Эмиль Шассина обнаружил развалины настоящей царской пи­рамиды близ Абу-Роаша. в десяти километрах северо-западнее Гизе. Она были построена по приказу царя Джедефра из IV династии. Близ Завиет-эль-Ариана, в пяти километрах югу от Гизе, А. Барсанти нашел остатки сразу двух пирамид: первая была не завершена и, вероятно, принадлежала царю Хабау (конец III ди­настии), вторая - только начата. Огромный проем в ее фундаменте местные феллахи называют «Хурл Искан­дер» («Александрово жерло»), а гиды приписывают его происхождение Александру Великому. В действительно­сти это следы работы Барсанти, которого тоже звали Александр (Алесандро).

Французские ученые опубликовали результаты своих работ в ряде научных и популярных книг, которыми ут­вердили в глазах общественности свою гегемонию на по­лях пирамид (например, Мариетт, «Путевые заметки о Верхнем Египте, включая описание древних памятников по берегам Нила» (1872); Масперо, «Надписи саккарских пирамид» (1894);   Морган, «Раскопки в Дашуре» (1895-1003) и т. д.). Однако их гегемонии в конце XIX века бросил вызов англичанки Питри, прославленный знаток пирамид и вообще всего Египта, автор почти ты­сячи книг, статей и рецензий, многие из которых способ­ны увлечь и неегиптологов. Это относится уже к его пер­вым работам - «Пирамиды и храмы Гизе» (1883), «Десять лет раскопок в Египте, 1881 - 1891» (1892), а также в большой степени к его (ныне уже отчасти уста­ревшей) трехтомной «Истории Египта» (1894 - 1895). Уильям Мэтью Флиндерс Питри (1853 - 1942) провел в Египте сорок шесть лет своей долгой жизни, более двад­цати последующих лет он занимался Египтом в своем кабинете в Лондонском университете. Питри собрал о прошлом Египта такое количество сведений, каким не обладал до него никто. Он «был специалистом по любо­му вопросу» во всем, что касалось Египта: от самого ма­лого - миниатюрных скарабеев[30] до самого большого - пирамид. С молодых лет он интересовался естественны­ми науками к историей; восемнадцати лет в качестве геодезиста производил измерения в Стонхендже[31], двад­цати четырех - опубликовал труд по метрологии. Инте­рес к Египту привил ему отец, большой поклонник аст­ронома Пиацци Смита; о нем мы еще услышим. В 1864 году Смит издал книгу о Великой пирамиде, где объявил ее своего рода «каменной библией», в пропорциях кото­рой якобы зашифрована «судьба человечества». Питри-старший мечтал проверить и дополнить измерения Сми­та, чтобы подтвердить верность его выводов; Питри-младший, в 1879 году отправившийся в Египет, своими измерениями и научными трудами полностью опроверг эти выводы. Но это была мелочь в сравнении с тем, что он совершил там позднее (поначалу как иссле­дователь на собственный страх и риск, а с 1910 года как директор Британской археологической школы в Египте). В дельте Нила, близ деревни эль-Нигруши, он открыл греческое поселение Навкратис, относящееся к концу VII века до н. э.; среди развалин древней столицы Таниса обнаружил храм бога Сета; близ Кантары на Суэц­ком канале нашел крепость Саисской эпохи и ее значи­тельно более древнее основание; в Иллахуне и на вос­точной оконечности Фаюмского оазиса нашел остатки прославленного Лабиринта; кроме того, на территории первой египетской столицы, Мемфиса, откопал второго по величине сфинкса. Питри провел археологические рабо­ты более чем в тридцати пирамидах, пять пирамид он вскрыл и установил их принадлежность, а из одной вы­нес клад. Но главное - он добыл сведения, позволив­шие объяснить технику и организацию их строительства.

«Чудесное жилище я устроил в гробнице, вытесанной в скале, - пишет он по поводу своей работы у Великой пирамиды. - Приделал только дверь и оконную раму, поставил этажерку, подвесил гамак из рогожи - в об­щем устроился так комфортабельно, что лучшего желать не приходилось... Около девяти утра я начинал работу. Когда мы делали замеры, мой слуга Али держал над теодолитом зонт, чтобы предохранить его от солнца, до моей спины тень уже не доходила. Али устраивал себе полуденный отдых, а я старался работать как можно дольше. Когда темнело, я собирал инструменты, акку­ратно складывал их в гробнице, а слугу отпускал. Око­ло шести или семи я разжигал костер и углублялся в расчеты, пока в котелке не закипала вода, затем ужинал (какой-нибудь суп, матросские сухари и помидоры, ко­торые в Египте великолепны, немного шоколада), после десятичасовой работы без еды и питья все это казалось чрезвычайно вкусным и шло только на пользу. Вечер­нее умывание... и я опять садился за расчеты и просиживал над ними примерно до полуночи... Во время рас­копок я вставал рано, на рассвете. При обследовании Великой пирамиды я всегда выходил на работу вечером, как только удалялись туристы, и с сонным Али в качестве ассистента трудился до полуночи, а то и до утра;

так получалось, что иногда я работал... по четырнадца­ти часов без перерыва». Позже, когда в обиход вошли автомобили, он заказал для работы в более отдаленных местах автобус, который, учитывая вкусы жены, снабдил граммофоном и оборудовал еще уютней, чем свою гробницу в Гизе».

Близ Гизе Питри работал с декабря 1880 по апрель 1882 года, девять месяцев из этого времени он посвятил Великой пирамиде. Измерил ее точнее и полнее, чем инженеры Наполеона и Пиацци Смит. В 1883 году Питри со своими инструментами отправился к саккарским и дашурским пирамидам; вернувшись, он отдал должное «добросовестности и основательности своих французских коллег». Питри нашел для своих «игр» нетронутый пе­сочек в Фаюмском оазисе, где была столица и некрополь царей XII династии. В 1888 году в двенадцатиметровом холме близ деревни Хавара-эль-Макта он откопал остат­ки кирпичной пирамиды; поскольку вход в нее обнару­жить не удалось (вопреки всем обычаям на северной стороне его не было), пришлось прорыть туннель. Пос­ле неимоверного труда и всяческих неприятностей с ра­бочими Питри проник наконец в погребальную камеру, затопленную грушевыми водами; под водой он обнару­жил ограбленные саркофаги Аменемхета III и его доче­ри Неферуптах. Близ деревни Иллахун в следующем та­ком же холме Питри откопал кирпичную пирамиду фа­раона Сенусерта II с пустым саркофагом, но «краси­вейшим из всех, которые относятся к Среднему царст­ву». В 1890 году он отправился к «фальшивой пирамиде» в Медуме, где еще Масперо нашел саркофаг, и начал изучать ее внутреннюю структуру, а затем в окрестно­стях открыл развалины маленького храма. Имя владель­ца «фальшивой пирамиды» он не смог определить даже по косвенным признакам; ныне считается, что ее начал строить последний царь III династии, Хуни, а закончил отец Хуфу и предшественник Снофру. Позднее, вместе с Э. Маккеем он отрыл две пирамиды времен Среднего царства в Мазгуне, близ Дашура; возможно, что они принадлежали царю Аменемхету IV и царице Себекнефрура - последним правителям XII династии. Из усы­пальницы кирпичной пирамиды в Иллахуне, где была по­гребена одна из дочерей царя Сенусерта II, он позднее вместе с Ги Брантоном и мисс М. А. Мюррей извлек знаменитые «сокровища Иллахуна». Но это было уже в 1920 году. К началу нашего века из больших полей пи­рамид неизученным оставалось лишь одно — абусирское. Концессию на него от правнука Мухаммеда-Али получил правнук Фридриха Вильгельма IV, который был уже не прусским королем, а германским императором. Самые большие надежды на успех возлагало имперское военное министерство, оно даже предоставило рельсы для вывоза песка и трофеев, причем даром (стоило это при­мерно столько же, сколько двенадцать минут артилле­рийского огня во время битвы под Верденом). Как из­вестно, далеко идущие надежды германского военного министерства не оправдались, зато результаты, которых добились немецкие ученые, превзошли все ожидания. Можно сказать, что своей работой они открыли новый и последний этап в изучении пирамид, завершившийся уже в наши дни.

Немецких археологов привел в Абусир Людвиг Борхардт (1863 - 1938), выдающийся архитектор, ученый и организатор, а такое счастливое сочетание многих ка­честв встречается не часто. Он был учеником блестяще­го египтолога, берлинского профессора Адольфа Эрма-на, создавшего новую концепцию изучения древнееги­петского языка, был знаком с Лепсиусом (тот умер в 1884 году), а в Египте продолжал традиции братьев Генриха и Эмиля Бругшей, известных работников Служ­бы древностей Египта и Египетского музея. Борхардт так же хорошо разбирался в египетских надписях, как в архитектуре и изобразительном искусстве, не упускал деталей и хорошо схватывал целое, умел видеть вещи в их взаимосвязи; как руководитель прекрасно подоб­ранного коллектива специалистов, он на практике осу­ществил то, что позднее стало насыпаться «комплексны­ми работами». Ничего сенсационного об этих работах Борхардт в своих дневниках не написал: велись они планомерно и методически, «без нежелательных инци­дентов, которые называются приключениями».

 

 

Поле пирамид в Абусире (реконструкция). Слева направо: пира­миды Нефериркара, Ниусерра и Сахура (у двух последних— нижние храмы и «восходящие» дороги). На заднем плане Солнеч­ный храм Усеркафа и Ниусерра, на горизонте—пирамиды Гизе

 

Семь сезонов работал Борхардт на абусирском поле, начиная с его предварительного осмотра осенью 1901 го­да и кончая вывозом дарованных находок в 1908 году, и изучил там три большие пирамиды эпохи V династии - пирамиды царей Сахура, Нефнриркара и Ниусерра. И не только сами пирамиды, местами более чем на поло­вину засыпанные песком, с их подземными коридорами, камерами и т. д., но также заупокойные и долинные храмы, дороги, каменные ограды и вообще все, что бы­ло вокруг пирамид (в том числе и два «солнечных хра­ма» царей Ниусерра и Усеркафа). Вместе со своими со­трудниками и рабочими он в буквальном смысле слова просеял весь песок, перебрал крупинку за крупинкой до многометровой глубины и на площади в несколько квадратных километров. Первым из археологов Борхардт провел систематическое обследование всего некрополя египетских царей, составляющих гигантский комплекс построек вокруг пирамиды, которая была лишь одной из составных частей архитектурного целого. Впервые он рассматривал пирамиду не как изолированную построй­ку, а в связи с другими сооружениями, связанными с посмертным культом царей, и впервые реконструировал весь этот комплекс. По его макетам и рисункам люди XX века могут представить себе эти гигантские творения рук древних египтян отчетливее, чем их видел Геродот!

Ученые оценили успехи Борхардта, комплексное изу­чение полей пирамид в Абусире; необходимо было так­же изучить и остальные ноля пирамид. То, что пирамиды были окружены храмами и другими постройками, спе­циалисты по Египту знали в общем-то довольно давно, а многие из этих построек были уже открыты. Но теперь египтологи приступили к их комплексному изучению, снова зазвенели кирки там, где, казалось, уже все из­вестно.  Британские  археологи Дж. Э. Квибелл и С. М. Фёрс отправились в Саккара и тщательно пере­копали ее от пирамиды Тети до пирамиды Джосера, а затем передвинулись на юг, к пирамиде Пиопи II. В 1906 году в Египте высадились первые археологи из Америки; нью-йоркский Метрополитен-музей отправил экспедицию в Лишт под руководством А. М. Литгоу и А. С. Мейса, объединенная экспедиция Гарвардского и Бостонского    университетов    под    руководством Дж. А. Рейснера обосновалась в Гизе. Они оставались там до тридцатых годов, когда эстафету приняла экспе­диция Пенсильванского университета, возглавлявшаяся А. Роу и получившая концессию на изучение поля пи­рамид в Медуме. Между тем в Гизе пришли немцы (в 1909 году под руководством Э. фон Зиглина), а в Сак-кара с 1914 года опять работали французы - П. Лако, В. Лоре, Г. Жекье и др., в 1926 году к ним присоеди­нился Ж.- Ф. Лауэр, который работает там и поныне. В тридцатые годы в изучение Древнего Египта впервые включились и сами египтяне[32]: Селим Хасан (1886 - 1961), к которому перешло руководство раскопками в ок­рестностях пирамиды Униса, и Абд эс-Салям, позднее обследовавший пирамиду Джедкара в Саккара. Все ра­ботали с группами специалистов, и, подобно Борхардту, методично и успешно, не вызывая, однако, большой шу­михи. Ведь они были уже не первыми, они не находили золота и драгоценностей, их не постигало «проклятие фараонов»... Исследователи этой второй волны не сни­скали такой славы, какая выпала на долю пионеров, но их работа была отнюдь не беднее ни драматическими моментами, ни волнующими событиями. В 1920 году Фёрс провалился в шахту, из которой вел ход в пирами­ду правительницы Ипут, еще в 1897 году открытую В. Лоре; вскоре он обнаружил по соседству с ней еще одну, малую пирамиду. В 1924 году Фёрс, наоборот, был вынужден капитулировать перед ступенчатой пи­ра      в Дашуре, ибо даже с помощью современной техники он не смог добраться до ее нижней камеры, а прибегнуть к динамиту не хотел. С 1926 но 1935 год Жекье открыл под наносами песка полдюжины неизвест­ных ранее пирамид: три малые пирамиды супруг Пиопи II, каменную пирамиду царя Иби из VII или VIII ди­настии и две большие кирпичные пирамиды, окруженные заградительными плитами. Одна из них, на самом юге саккарского поля, принадлежала царю Хинджеру из ХIII или XIV династии, т. е. относилась к периоду, пос­ледовавшему за распадом Среднего царства. Возможно, это была последняя пирамида, построенная в Египте. Но отнюдь не последняя из открытых археологами.

Весной 1951 года внимание молодого египетского ар­хеолога Мухаммеда Закарии Гонейма, который незадол­го до этого был назначен инспектором саккарского кладбища, привлекло небольшое плоское возвышение юго-западнее пирамид Джосера и Униса. На карте оно было обозначено как естественное плато, но обломки стены, которые Гонейм нашел при осмотре, подтвердили то же, что показывала фотография, сделанная с самоле­та: плато могли образовать наносы над древней гроб­ницей. Гонейм получил разрешение на археологические изыскания и 27 сентября 1951 года начал раскопки. В конце года он наткнулся на стену ограды, а 29 января 1952 года старший десятник Хофни Ибрагим объявил ему, что рабочие обнаружили угол массивной построй­ки. Еще до окончания весеннего сезона Гонейм уже был уверен, что открыл пирамиду. Дальнейшие раскопки по­казали, что это была пирамида того же тина, что и пи­рамида Джосера, но недостроенная. 31 мая 1954 года Гонейм вступил в погребальную камеру и нашел в ней нетронутый алебастровый саркофаг. По картушу на посмертных предметах он выяснил, что эта пирамида при­надлежала царю Сехемхету, сыну и наследнику царя Джосера. Значит, это была вторая из самых древних пирамид в Египте!

Утерянная и заново открытая пирамида Сехемхета - крупнейшее археологическое открытие в Египте, сделан­ное во второй половине XX века, но крайней мере до на­стоящего времени. То обстоятельство, что пирамида со­хранилась в незавершенном виде, ученым было только на руку. Песок законсервировал ее в стадии постройки; обнаженные стены н неубранный участок вокруг свиде­тельствовали о том, как строились пирамиды, и постави­ли крест на ряде фантастических, но фанатически отста­иваемых «теорий». Впрочем, эга пирамида не дала ни­чего нового и не совершила никакого переворота в на­ших знаниях. Она лишь подтвердила, что к середине на­шего столетия мы уже знали о пирамидах все самое главное и существенное.

Что значит все «самое главное и существенное»? Прежде всего, мы знаем, каково было их назначение, как они возникли и с какого времени строились. Далее, нам известно, какова была их эволюция и как они вы­глядели на отдельных ее фазах; за редкими исключени­ями, мы знаем также, кто повелел их построить и в ка­кую эпоху. Знаем мы и какова была техника и организа­ция их строительства. И, наконец, знаем, почему и ког­да их перестали строить.

Этого для нас вполне достаточно. Однако можно еще добавить, что, несмотря на определенные сомнения, мы узнали и многие детали, включая те, что интересуют лю­дей, которые видят в самой большой пирамиде камен­ную библию и поддающийся математической расшиф­ровке прогноз истории человечества.

Объем нынешних знаний о пирамидах - это триумф науки, триумф тем более примечательный, что речь здесь идет не о каких-нибудь насущных нуждах челове­чества. Его можно сравнить с восхождением на Эверест или достижением полюса, практической пользы такой триумф в себе не заключает. Это заслуга не только пер­вооткрывателей и исследователей пирамид, о которых мы здесь говорили, но и большого многонационального коллектива египтологов, в большинстве своем людей совсем иного типа. Не считая кратковременных посеще­ний Египта, они проводили жизнь в учебных кабинетах далеких университетов; их не палило жгучее африкан­ское солнце, песок пустынь не проникал им в легкие, не скрипел на зубах; они не носили в карманах сыворотку против змеиных укусов, но работали над теми же про­блемами и с тем же рвением. Чем менее драматичным на вид казался их труд, тем больше требовал он интел­лектуального напряжения; за достигнутые успехи прихо­дилось платить дорогой ценой. Если археологи в пустыне нередко поддавались депрессии и чувству одиночества, то эти ученые при своих внешне спокойных занятиях нередко кончали инфарктом. Каждая наука имеет своих героев, и египтология не исключение.

Трудно определить степень участия отдельных египтологов в окончательной разгадке тайн пирамид, - ведь в науке (и не только в науке) все взаимосвязано, взаимообусловлено и взаимозависимо, одно рождается из другого. Однако первое место тут, бесспорно, занимают ученые, завершившие изучение языка и памятников письменности древних египтян, ибо этим они создали предпосылки для познания истории пирамид. В первом поколении после Шампольона к ним принадлежали французы Э. де Руже и Ф. Шаба, англичанин С. Бёрч и русский В. С. Голенищев, из более поздних - англичане А. X. Гардинер и Ф. Л. Гриффит, немцы А. Эрман, Г. Грапов, К. Зете и француз Г. Лефевр. Далее следуют ученые, которые создали великую синтетическую карти­ну истории Древнего Египта (хотя поначалу и с извест­ными неточностями). Главными их представителями пос­ле Г. Масперо и Г. Бругша были французы Э. Дриотон и Ж. Вандье, немцы Э. Мейер и Г. Штейндорф, амери­канец Дж. X. Брэстед и русский Б. А. Тураев. К ним примыкают также историки древнеегипетской экономики, государства и права, изобразительного искусства, литературы, религии и т. д., их немало, но выдающееся место в их ряду занимают советские ученые В. В. Стру­ве, М. Э. Матье, Ю. Я. Перепелкин, М. А. Коростовцев и др., из чехословацких ученых - Франтишек Лекса (автор известного труда о египетской магии и первой демотической грамматики) и Ярослав Черный (крупней­ший знаток иератического письма, один из наиболее ав­торитетных египтологов последних десятилетий). Из сле­дующего поколения ученых мы назовем только трех, ра­боты которых ныне являют собой последнее слово о пирамидах: это француз Ж.-Ф. Лауэр, автор «Монумен­тальной истории египетских пирамид» (1962), его сооте­чественник Ж. Вандье, автор «Руководства по египетской археологии» (1952—1954), и англичанин И. Э. С. Эдварс, автор синтетического труда «Пирамиды Египта» (1947, 1961). Египтологи стремились показать на примере пи­рамид, что на свете существуют лишь непознанные ве­щи, но нет непознаваемых вещей.

Завеса загадок с пирамид снята. Теперь ничто не ме­шает нам осмотреть их с точки зрения современных на­учных знаний. Но разве мы удовольствуемся их осмот­ром? Разве нам достаточно знать их величину, названия, а также кто и когда повелел их строить?

Но если нам хочется узнать о них больше, необходи­мо немного освежить в памяти наши знания об истории Египта. О его политическом и хозяйственном укладе, о его культуре, о материальной и идейной базе, на которой выросли пирамиды и без которых их нельзя понять. Впрочем, такой экскурс в тысячелетние глубины Древне­го Египта и сам по себе весьма заманчив.

 

II. ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ ИЗ ЦАРСТВА МЕРТВЫХ

 

Глава V

 БЕГЛЫЙ ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ ЕГИПТА

 

Даже самый краткий экскурс в историю Египта вы­нуждает нас совершить один из длительнейших спусков в глубины прошлого. Впрочем, возможно, не самый длинный: если за границу между историческим и до­историческим периодом существования человечества принять наличие письменных памятников, то начало ис­тории Месопотамии лежит, по-видимому, еще на одно-два столетия глубже. Никто другой соперничать с Егип­том во временной протяженности истории не может. Она достигает примерно 5000 лет!

Древний Егиет со всей своей славой и с оборотной стороной этой славы погребен под наслоениями многих культур и государственных образований, на которых вы­рос современный новый Египет. В историческом вихре веков границы Египта неоднократно менялись, но ядро оставалось тем же. Оно представляло собой территорию, изображенную на карте в виде цветка лотоса: стебель цветка - окруженное с двух сторон узкой полосой зеле­ни длинное русло Нила, а чашечка - дельта Нила. На этой территории и в нескольких оазисах, из которых са­мый большой Фаюмскпй, проживало, да и живет по сей день все население Египта. Па заре истории оно насчитывало сотни тысяч человек, во времена расцвета древ­них царств, - несколько миллионов, в прошлом веке оно сократилось до миллиона; сейчас в Египте более 40 мил­лионов жителей, и ежегодный прирост равен миллиону. Плотность населения здесь очень большая; вся обитае­мая область занимает около 40 тысяч кв. км (меньше Словакии), меньше 1/20 всей территории Египта, равной 1 млн. кв. км. Жизнь в Египте расцветает там, где есть вода; там же, где иссякает последняя ее капля, начина­ется пустыня. Мертвая, каменистая и необозримая – От взгляда на нее становится жутко и в то же время за­хватывает дух: к западу от Мила находится Ливийская пустыня, к востоку - Аравийская. Сейчас точно так же, как и тысячелетия тому назад.

«Даром Нила» назвал Египет Геродот, а египтяне Нил - «рекой, дающей жизнь». Это самая длинная ре­ка в мире, она течет только в пределах Египта без еди­ного притока на протяжении 1200 км. Каждый год Нил выходит из берегов, дабы напоить измученную жаждой почву и удобрить ее илом. Белый Нил, который берет начало в больших озерах Экваториальной Африки, не­сет из тропических лесов траву и листья со множеством перетлевших органических веществ, Голубой Нил - оказавшиеся в воде вулканические породы, попавшие в нее вместе со снегом и дождем в горах Эфиопии. Таким образом, Нил не размывает почву Египта, а. наоборот, наносит новые слои с высококачественными органиче­скими и неорганическими удобрениями. Уровень воды в нем поднимается и опускается так регулярно, что этим можно было бы руководствоваться при составлении ка­лендаря. Первую волну поднимают весенние дожди в верховьях Голубого Нила, и она достигает Каира в «ночь вод» с 17 на 18 июня. Оливково-коричневая река посте­пенно становится коричнево-бурой, и уровень воды в ней неуклонно поднимается до 26 сентября, затем он начинает спадать, и в начале декабря Нил обретает пер­воначальные уровень и окраску. Разница между наивыс­шим и самым низким уровнем воды в Древнем Египте достигала пяти с лишним метров; сейчас из-за плотин. которые удерживают часть наносов, эта разница умень­шилась. Она колеблется в пределах трех метров, что со­ответствует шести локтям — именно такую разницу древние египтяне считали оптимальной. «Большой раз­лив без разрушений» они восхваляли как чудо, «годы песчаных берегов» были для них голодными.

Нил со своими наводнениями и наносами испокон веков имел решающее значение для египетского сель­ского хозяйства, которое было и, собственно, поныне ос­тается основой египетской экономики. Несмотря на су­хой жаркий климат, река позволяла получать высокие урожаи зерна и овощей, причем почти без вегетацион­ной передышки, орошала сады и огороды, поила лю­дей и скот. По всей вероятности. Древний Египет был богаче зеленью, чем современный: кроме пальмовых рощ, которые мы привыкли видеть на его горизонте точ­но так же. как пирамиды или минареты, его украшали густые рощи акаций и тамариска, шелестящие заросли папируса и благовонного лотоса. Разнообразнее была и дикая фауна; до сих пор здесь водятся фламинго, пели­каны, антилопы, газели и все виды рыб, которые известны нам по древним барельефам и рисункам. Со львами, бегемотами, слонами, носорогами и (за исключением Нубии) крокодилами мы теперь можем встретиться только в каирском зоологическом саду; было бы, пожалуй, приятно, если бы то же самое можно было сказать и о змеях, скорпионах, пауках и назойливой мошкаре. Из полезных ископаемых Египет богат только камнем, в особенности песчаником, алебастром, базальтом, диори­том и гранитом; металлами он всегда был беден. Такое же значение, как для сельского хозяйства, имел Нил и для транспорта. Он связывал северную и южную части страны создавая предпосылки для ее экономического и политического единства.

Первых больших успехов древнеегипетская цивили­зация и культура также смогли достичь только благода­ря Нилу. Прибрежные охотники и пастухи наблюдали за поведением Нила и постепенно учились использовать реку. Они начали строить оросительные каналы, тем са­мым окончательно превращаясь в земледельцев. Регуляр­ность наводнений побудила их отмечать уровень воды, чтобы предвидеть ее подъем; эти отметки, возможно, ста­ли одним из импульсов, способствовавших изобретению письма. Строительство каналов дало толчок к возникно­вению такой науки, как геодезия; изготовление чертежей и расчеты, необходимые для восстановления разрушен­ных наводнением каналов, ускорили развитие геометрии. Сельскохозяйственное производство, основанное на оро­шении, потребовало кооперации труда большого числа людей, качественно отличавшейся от взаимной помощи охотников и пастухов. Развитие сельскохозяйственного производства позволяло лучше удовлетворять жизнен­ные потребности; росла численность населения, развива­лись производительные силы, возникли предпосылки для первого значительного разделения общественного тру­да — для разделения сельского хозяйства и ремесла. Ко­операция в сельском хозяйстве вызвала и ранее неизвестную дифференциацию внутри общества: появились предшественники современных метеорологов, агрономов и планировщиков. Эти специалисты ревниво охраняли свои знания, и в конце концов они образовали особую касту, которая отделилась от остального населения и до­билась значительных, освященных религией привилегий. С увеличением богатства земледельческих поселений росло могущество традиционных вождей, которые долж­ны были обеспечивать защиту от нападений и организо­вывать завоевательные походы. Дружины этих вождей, получавшие за свою службу наделы завоеванной земли, также выделились в особую касту «земельной аристо­кратии» (по-египетски пат; остальное непривилегирован­ное население называлось рехит). Так на новом эконо­мическом базисе, становым хребтом которого был Нил, постепенно возникла новая, специфическая для Египта политическая и идеологическая надстройка, более высо­кая и прогрессивная, чем любая иная в тогдашнем ми­ре, за исключением Шумера в Месопотамии.

Эта эволюция началась в Египте еще в доисториче­ский период, где-то на рубеже VI и V тысячелетий до н. э., и была несомненно, достаточно сложной и мед­ленной. Протекала она в условиях почти полной изоля­ции: на западе и на востоке Египет был отрезан от ос­тального мира пустынями, на севере - морем, на юге - порогами. Этой изолированностью (внешние влияния проникали с трудом и в незначительной мере) и объяс­няются весьма примечательное своеобразие египетского общества и египетской культуры, а также их отличие от общественного строя и культуры Месопотамии, не гово­ря уж об обществах и культурах па Инде и Янцзы.

Своеобразие и неповторимость Древнего Египта - причина его особой притягательности и вместе с тем оп­ределенной чуждости нам, с которой мы часто не можем примириться ни умом, ни сердцем.

Путешественник, вступивший на почву Древнего Египта, встретит здесь, если только он, разумеется, не египтолог, много неожиданного. Первой и, пожалуй, са­мой большой неожиданностью для него станут имена и названия. Он привык приписывать им чисто египетское происхождение, а тут вдруг выясняется, что это вовсе не так. Нечто подобное происходит с ним и в современ­ном Египте, когда он вдруг обнаруживает, что арабы пользуются не арабскими цифрами, а какими-то другими, и которых кроме единицы и девятки ему знаком лишь нуль, да и то означающий число пять.

Древние египтяне никогда не называли, к примеру, свою страну Египтом. Они называли ее «Та-мери», что оз­начает «обработанная» или даже «любимая земля». Да и современные египтяне не называют свою страну Егип­том; ее арабское название «Маср» или «Миср». Наше название «Египет» возникло из греческого «Айгюптос», ко­торое, в свою очередь, образовалось из священного на­звания древнеегипетской столицы Меннефера, или Мем­фиса. Звучало оно так: Хут-ка-Птах («Усадьба души Птаха»)[33], а в то время, когда ее заимствовали греки, произносилось приблизительно как «Хикупта». На пер­вый взгляд кажется, что в словах «Айгюптос» п «Хикупта» мало общего, но с филологической точки зрения тут все можно объяснить так же, как, например, превра­щение первоначального греческого названия «Александ­рия» в современное арабское «Искандерия».

Нил египтяне тоже не называли «Нилом»; это назва­ние происходит от греческого «Нейлос». Египтяне не на­зывали его и «Хапи», именем его божества: Хапи был не «богом Нила», а воплощением его плодотворной силы. Нил называли «Итеру», т. е. «Река», так как других водных артерий в Египте нет. «Дельта» - тоже назва­ние греческого происхождения: разветвленное устье Ни­ла напоминает треугольник, подобный перевернутой гре­ческой букве «дельта».

Как это ни удивительно, даже наше название еги­петского царя «фараон» не египетского происхождения; египтологи в научных трудах избегают его и охотнее пи­шут «царь» или «правитель». В современные языки это слово проникло из греческого, от «фарао», которое, правдя, в свою очередь, произошло от древнеегипетского «пер-оа», «большой дом», т. е. царский дворец, в пере­носном смысле - «ныне правящий властитель». Точно так же и имена наиболее известных древнеегипетских правителей, включая тех, кто создал пирамиды Гизе, во­шли в сознание потомства, как нам уже известно, в гре­ческом звучании. Поскольку тут речь идет о собствен­ных именах, египтологи употребляют их в начальном звучании и стремятся сделать этот принцип общеупотре­бительным.

 

 

Короны египетских царей. Слева направо: белая корона царя Верх­него Египта, красная корона царя Нижнего Египта, пшент—бе­лая и красная короны царя объединенного Египта, немее (празднич­ная накидка) и хепреш (синяя корона). На лбу урей—священная кобра, символ могущества и непобедимости царя

 

 

Вообще с именами египетских правителей дело об­стоит довольно сложно, и эта сложность - еще один сюрприз Древнего Египта. Полная титулатура египетско­го царя состояла из нескольких «великих имен». В древ­нейшие времена у каждого властителя было три «вели­ких имени», позднее - пять. Первое имя - так назы­ваемое «имя Хора» - царь получал в качестве земного воплощения бога Хора, первоначального мифического властителя Египта. Второе имя - так называемое имя «Обеих владычиц» (по-египетски Небти) - символизи­ровало тождественность царя двум богиням-покрови­тельницам Египта - Нехебт из Верхнего Египта л Уаджит из Нижнего Египта. Третье имя, появившееся в более поздние времена, - так называемое имя «Хора зо­лота»; происхождение и значение его до сих пор не уда­лось определить. Четвертое имя (в позднейшие време­на - третье) переводится как «относящийся к тростин­ке и пчеле» (по-египетски Ни-сут-бити); это, по всей ве­роятности, название знаков или гербов Верхнего и Ниж­него Египта, которые характеризовали царя как «власти­теля Обеих земель». Пятое (личное) имя царь имел как «Сын солнца» (по-египетски Са-Ра), т. е. бога Ра. На практике пользоваться полной титулатурой было неудобно и часто приводилась лишь часть ее. На полное «протокольное» имя с соответствующими величальными формулами у группы опытных каменщиков, которые вы­бивали его на стене храма, уходила примерно неделя.

Но это еще не все. Проблема состояла в том, что о некоторых документах приводилось (или сохранилось) только одно имя, в других два или три, но все они могли принадлежать как одному и тому же правителю, так и нескольким. Причем авторы древних документов и позд­нейшие историки произвольно выбирали то или иное из этих имен. Например, издавна были известны правители Нечрихет и Джосер, но в 1899 г. удалось установить (по надписи, найденной на острове Сехель у Первых нильских порогов), что Нечрихет - это «имя Хора» царя Джосера и речь в данном случае идет об одном и том же правителе. Или другой пример. Диодор хвалил «гроб­ницу Осимандия» в Фивах (Уасете); Денон считал ее «самыми романтичными развалинами в Египте», а Шел­ли посвятил ей довольно большое стихотворение. Рас­шифровка надписей и остроумная догадка в конце концов позволили установить, что Осимандий - это грече­ская транскрипция позднеегипетского произношения пер­воначального Усер-Маат-Ра Сетеп-эн-Ра, т. е. часть имени Рамсеса II Великого.

Человека, посетившего Египет, удивляет и даже раз­дражает, что египтологи ко всему добавляют: «пример­но», «вероятно». Мы часто не сознаем, что многое им из­вестно с недостаточной степенью достоверности, а мно­гое неизвестно совсем. К глубокому своему сожалению, они, например, вплоть до конца I тысячелетия до н. э. не могут предоставить в наше распоряжение точные даты. Причина проста: у египтян не было календаря с ис­ходной датой (например, у греков такой датой была «первая олимпиада» - 776 год до н. э., у римлян — «ос­нование города» — 753 год до н. э.) и свои документы они всегда датировали лишь от времени вступления на трон нового правителя. Поэтому можно знать, что слу­чилось на том или ином году правления Аменхотепа III или IV, но определить, сколько лет прошло к тому вре­мени от начала нашего летосчисления, нельзя. Кроме то­го, их «гражданский год» не совпадал с солнечным. Он делился на три сезона («Наводнение», «Всходы», «Сушь»), состоящих из четырех месяцев по тридцати дней, это составляло 360 дней, к которым добавляли пять дней праздников. Солнечный же год примерно на ¼ суток длиннее. Таким образом, в течение каждых четырех гражданских лет возникало отставание на день по сравнению с солнечным годом. Начала солнечного и гражданского египетских годов совпадали один раз за период в 1461 год (так называемый период Сириуса, по-египетски Сотиса). В этот день утренний восход Сириу­са над Мемфисом совершился одновременно с началом разлива Нила - началом нового года. Сохранились за­писи о трех таких совпадениях, ибо это были события, которые торжественно праздновались. Если взять за ос­нову римскую запись Цензорина (III в.), то эти совпа­дения восхода Сириуса и дня нового года падают на 139 год н. э. и 1321, 2781 и. 4241 годы до и. э. Вычислен­ные на этой основе даты стали впоследствии «точкой Архимеда», на которую опирается хронология египет­ской истории.

Тем не менее египтологи неохотно приводят «абсо­лютные даты». Дело в том, что некоторые списки пра­вителей, имеющие для египетской хронологии основопола­гающее значение, утрачены, на других умышленно за­черкнуты и переправлены отдельные даты правления (например, опущены правители, впавшие в немилость у своих более сильных противников или преемников), на многих списках не указана продолжительность царство­вания тех или иных царей, а дается лишь их хронологи­ческая последовательность. Кроме того, выяснилось, что порой в разных частях Египта одновременно правили разные цари, хотя в записях они представлены так, будто один наследовал трон другого. Зато многие даты мо­жно было довольно точно определить на основе синхрон­ных событий в странах, с которыми Египет имел сноше­ния, например, по дипломатической переписке, по сооб­щениям о некоторых военных походах в нынешнюю Па­лестину и Сирию и т. д. Многие даты древнейшей исто­рии удалось более или менее надежно установить с по­мощью данных археологии, некоторые даже с примене­нием так называемого радиоуглеродного метода. Но здесь еще много неточностей; и для наиболее древнего периода нам приходится мириться с отклонениями ±150 лет, для позднейшего ±50 лет. Первая, призна­ваемая большинством египтологов «абсолютная» дата в истории Древнего Египта - 689 год дон. э., начало прав­ления властителя Тахарки из XXV династии; в древней­шем периоде истории Египта относительно точно опре­делено лишь начало правления царя Сенусерта III из XII династии (1881 год до н. э.). Однако полное согласие между всеми египтологами существует только относи­тельно даты завоевания Египта персами (525 год до н. э.). Ученым пришлось приложить огромные усилия, чтобы в этой пропасти веков установить хронологические ориентиры, и не удивительно, что путь египтологии к исти­не вымощен ошибками в тысячу лет и более. Особенно на ранних стадиях развития египтологии исследователи (относили события египетской истории гораздо дальше в глубь веков, чем это соответствует истинному положению в свете новых данных и методов. В качестве приме­ра можно привести попытки установить дату «объедине­ния Египта Мени (Менесом)», которую древние египтя­не считали началом своей истории. Шампольон считал этой датой 5867-й год до н. э., Марнетт — 5004-й, Эмиль Бругш — 4455-й, Шаба — 4000-й, Лепсиус — 3892-и. Мейер — 3180-й, Уилкинсон — 2320-й. Пальмер — 2225-й,   Штейндорф — 3200-й,   Брэстед — 3400-й, В. В. Струве — 3200-й. Сейчас «долгий» и «краткий» ва­рианты египетской хронологии пересмотрены, и, веро­ятно, мы не допустим очень большой ошибки, если эту исходную дату египетской истории отнесем ко времени 3000 г. до и. э. ± 150 лет.

При таких обстоятельствах больше всего удивляет тот факт, что, несмотря на пробелы и неточности, егип­тологам удалось дать в целом достоверную последова­тельную картину египетской истории. Она возникла на основе огромного количества первоисточников: это над­писи правителей и вельмож, анналы, сообщения о воен­ных походах и торговых экспедициях, законоустановления и распоряжения, податные ведомости и документы об уплате налогов, научные и художественные сочине­ния, религиозные и магические тексты, письма и до­кументы разнообразнейшего характера. Свидетельства памятников письменности дополняют археологические данные, а также письменные и материальные памятники всех стран Ближнего Востока, с которыми Египет имел сношения.

Из массы этих «фактов исторического происхожде­ния» египтологи должны были выбрать и подвергнуть критической проверке «факты, касающиеся самой исто­рии», хотя такая проверка является составной частью труда всякого историка, применительно к Древнему Египту она была особенно сложной н важной. Египет­ские цари почитались как боги, потому никогда л ли в чем не могли терпеть неудачу. Таким образом, во всех войнах они неминуемо «побеждали», в каждой диплома­тической акции «добивались успеха», были абсолютно непогрешимы во всем, всех превосходили могуществом, доблестью, богатством и т. д. Их придворные хронисты знали, что и как положено писать: поражении превра­щались в победы, или же о них умалчивали, вос­торженно описывались сражения, которых вовсе не бы­ло; прославлялось мужество царей, даже не показывав­шихся на поле битвы. От хронистов не отставали при­дворные ваятели и живописцы: перед нами изображения, на которых фараоны лично уничтожают сотни врагов, хотя нам известно, что за все время правления они носа не высунули из своего дворца. В творения этих хрони­стов и художников редко проникал критический взгляд:

в них не найдешь и тени правды, если она неблагоприят­на для царя. По крайней мере так обстояло дело при жизни фараонов, о которых эти творения были призва­ны поведать потомкам.

Нам известна, например, битва при Кадеше около 1312 года до н. э., в которой Рамсес II потерпел пора­жение от хеттов и чудом остался жив[34]. Известно так­же, что и последующие его столкновения с хеттами не увенчались успехом и что в конце концов он отказался от намерения покорить их. Но на храме Амона в Карнаке он приказал вытесать длинный панегирик в честь «победы при Кадеше», где говорится: «Когда мое вой­ско и колесницы покинули меня, это было худшее из преступлений. Но посмотрите: Амон дал мне победу, хо­тя со мной не было войска и колесниц. Этот далекий край видел мою победу и мою силу, хотя я был один, без единого знатного, который бы последовал за мной, без единого возницы». Две с половиной тысячи хеттских колесниц атаковали его: «Но я бросился на них. Я был как Монт и сразу же дал почувствовать им свою руку. Я разил их, убивал, где только ни видел, и один кричал другому: „Это не человек среди нас, это непобедимый Сет, Баал[35] в его членах! То, что он делает, превыше че­ловеческих сил!" Еще никогда ни один человек без вой­ска и колесниц не одолел сотен тысяч (врагов)». Такой же панегирик он приказал вытесать и на своем заупокойном храме неподалеку от Долины царей, на пилоне Луксорского храма он приказал запечатлеть себя убивающим под Кадешем хеттов. Поверженных и бегущих в панике врагов изображено там 10900. А поскольку Рам­сесу показалось, что и этих трех монументов недостаточно, он приказал в честь той же победы высечь знаменитый скальный храм в Абу-Симбеле... Ничего не ска­жешь, умел фараон поставить популяризацию своей лич­ности на должную высоту. К этому можно добавить, что хеттский царь Хаттушиль III в конце концов предложил заключить мирный договор. Иероглифическая копия это­го договора сохранилась на стене Карнакского храма, а клинописная - на глиняных табличках.

Для нас вполне достаточно краткого обзора того, что специалисты по истории Древнего Египта считают хоро­шо проверенным и, главное, важным. Мы будем придер­живаться и той канвы истории Египта, которую наметил еще Манефон из Себеннита, разделив всех египетских правителей на 30 династий. Эти династии, которые бы­ли связаны не по родовому признаку, а по месту проис­хождения, Лепсиус разделил впоследствии на три цар­ства и по ним назвал три главных периода египетской истории. В дальнейшем египтологи уточнили периоди­зацию Лепсиуса, так что ныне мы различаем: доистори­ческую эпоху (до объединения страны), архаический период (I - II династии). Древнее царство (III - VI ди­настии), первый переходный период (VII - Х династии), Среднее царство (XI - XII династии), второй переход­ный период (XIII - XVII династии), Новое царство (XVIII - XX династии), Позднее царство (включая Саисский период и эпоху после XXVI династии). Финалом истории Древнего Египта явилась эпоха Александра Ве­ликого и Птолемеев (332 год до п. э. - 30 год н. э.), за которой следуют эпохи римская и византийская, завер­шившаяся в 642 году н. э. завоеванием Египта арабами.

Если предлагаемый нами экскурс в историю Египта покажется заинтересовавшимся читателям слишком кратким, они могут обратиться к более подробным изло­жениям — на русском языке, прежде всего к главам о Древнем Египте в I и II томах «Всемирной истории», изданной Академией наук СССР, к «Истории древнего Во­стока» Б. А. Тураева (1935), к «Истории Египта» Дж. Г. Брэстеда (1915).

Территория Египта насолена с древнейших времен. Самые древние следы человека, обнаруженные на бере­гах Нила, оставлены примерно за 10000 лет до начала нашей эры, древнейшие постоянные поселения возникли не позднее рубежа VI и V тысячелетий до н. э. Радиоуг­леродным методом установлено, что зерно из ям для хранения урожая в доисторическом поселении в Фаюмском оазисе относится к 4600 - 4300 годам до и. э. Это доказывает, что в Египте уже в то время жили оседлые земледельцы, и нет сомнения, что они жили там еще ранее.

Население Египта, из которого постепенно сформиро­валась древнеегипетская народность, составили местные племена Северной и Восточной Африки. К ним присое­динились пришельцы из Тропической Африки и в осо­бенности из Северо-Западной Африки, покинувшие род­ные места из-за высыхания почвы. В конце концов в до­лине Нила представители различных племен смешались: где это произошло мирным путем, где не обошлось без насилия и порабощения. Факт смешения племен доказы­вает антропологический тип древних египтян, элементы которого можно найти как в близлежащих, так н в от­даленных областях Африки. Но отнюдь не в Азии: тео­рии об «азиатском» или «семитском» происхождении древних египтян никогда не были убедительными и пол­ностью отвергнуты современной наукой. Если уж гово­рить о «расовой принадлежности», хотя это для истории цивилизации и культуры не имеет значения, то можно отметить лишь, что в северных областях больше прояв­лялись признаки европеоидного типа, а в южных - не­гроидного; от представителей белой расы египтяне отли­чались чуть более темной кожей, что заметили еще гре­ки. В начале исторического периода существования Егип­та его обитатели уже образовали единое этническое целое и большую часть своих типических черт сохранили до сих пор. В коптских кварталах, да и в мечетях мы порой за­стываем от удивления: кажется, будто люди вокруг нас только что сошли с древнеегипетских барельефов.

Египетский язык сложился в процессе формирования древнеегипетской народности. За его развитием мы мо­жем проследить с рубежа IV и III тысячелетий до н. э., т. е. с того времени, к которому относятся первые до­шедшие до нас памятники древнеегипетской письменности. В эволюции египетского языка мы различаем четы­ре фазы: староегипетский язык (до XXIII века до н.э.). среднеегипетский, или «классический», язык (до XV века до н.э.), позднеегипетский, или «новоегипетский» язык (до VII века до н. э.) и «демотический» язык (по названию демотического письма большей части памят­ников VIII века до н. э. — V века н. э.); последней фазой его развития (примерно с III века н. э.) был копт­ский язык, который удержался как живая речь до XVI века н. э. (и до сих пор существует как культовый язык египтян коптского вероисповедания). Мы включа­ем его в языковую семью, которую принято называть «семито-хамитской»[36]; его основной словарный фонд при­сущ только ему одному, но в нем можно найти лексиче­ские элементы ливийско-берберской (западной) и кушитской (южной) языковых групп, а также известную родственность с семитскими языками (финикийским, ва­вилонским, ассирийским). В настоящее время мы знаем свыше 20000 древнеегипетских слов, из которых лишь 300 имеют научно установленную общую основу с се­митскими языками; за некоторыми исключениями, нам известно точное значение всех египетских слов. Следова­тельно, это был чрезвычайно богатый язык, обладающий развитой синонимикой. Хотя египетский язык давно от­носится к числу мертвых, многие его слова живут в сов­ременных языках, куда они попали через посредство древнееврейского и греческого. К числу наиболее рас­пространенных относятся «папирус», «оазис», «ибис», «эбонит», «базальт», «натр», «химия»; из имен — Су­санна [37].

Египтяне были первым народом, который изобрел письменность, и, что надо отметить, самостоятельно. Уже первые памятники египетской письменности говорят о том, что их письмо представляет собой законченную си­стему, явившуюся продуктом длительного развития. Эти памятники написаны иероглифическим письмом, которое так назвали греки (от hieros «священный» и glyfo «те­сать»), познакомившиеся с ним по надписям на храмах. К несколько более позднему времени относятся памят­ники скорописного иератического письма (от hieratikos «жреческий», так как в греко-римское время им преимущественно пользовались жрецы для записей в храмовых книгах). Обе эти формы письменности в своей основе одинаковы, но иератическая была проще и использова­лась не для монументальных надписей, а для обычного письма на папирусе и остраках (известняковых и керами­ческих обломках). В VII веке до н. э. к этим двум ви­дам письменности прибавилось значительно упрощенное курсивное письмо, которое греки назвали демотическим (от demos «народ»). Иероглифическое письмо использо­валось почти 3500 лет, т. е. много дольше, чем клино­пись или латинский алфавит. Последняя иероглифиче­ская надпись относится к концу IV века н. э.

Иероглифическое письмо, из которого развилось иера­тическое и демотическое, имело свыше 700 наиболее употребительных знаков, часто очень сложных и причуд­ливых. Первую и, очевидно, наиболее древнюю группу знаков составляли так называемые идеограммы, т. е. знаки, которые передавали отдельные слова посредством изображения предметов или действий; их фонетическое значение было связано с названиями этих предметов или действий. Вторую группу составляли так называемые фонограммы, т. е. знаки, имеющие прямое фонетическое соответствие; 24 из них обозначали согласный звук, свыше 150 - комбинацию нескольких согласных зву­ков[38]. Поскольку в египетском письме не обозначались гласные, слова, написанные этими знаками, могли иметь различное значение: например, «П - Р» могло читаться как «пер», что означало «дом», или как «пире», что оз­начало «выходить». Эту двузначность или многознач­ность устраняла третья группа знаков, так называемые определители (в первом случае к знакам «П - Р» при­рисовывалась горизонтальная проекция дома, во вто­ром - изображение идущих ног). Этих определителей было больше сотни, они имели чисто визуальное значе­ние и не произносились. Разделительных знаков в еги­петском письме не было, писать можно было справа на­лево или слева направо, а в иероглифическом и иерати­ческом письме и сверху вниз. Конечно же, это было письмо очень сложное - и не только для современных дешифровщнков; знание его считалось в Египте своего рода искусством, и профессия писца пользовалась боль­шим уважением. В этой связи нужно подчеркнуть, что изобретение письменности, несомненно, было самым большим вкладом древних египтян в мировую цивилиза­цию и культуру. Из их иероглифов примерно в XVI веке до н. э. возникло синайское письмо, из него в XIV - XIII веках до н. э. финикийское письмо, из него через посредство арамейской письменности не позднее IX ве­ка до н. э. греческий алфавит, а из последнего латинский алфавит и славянская азбука. В очертаниях некоторых греческих и латинских букв мы легко обнаруживаем признаки египетского происхождения.

Итак, история Египта начинается вместе с первыми письменными документами, причем начинается сразу как история объединенного государства, чему предшество­вало объединение деревень и поселений, рассеянных вдоль Нила и первоначально независимых друг от дру­га. Иногда более сильные завоевывали более слабых, иногда малые объединялись против крупных. Причиной тому было обыкновенное стремление расширить свою территорию, но к нему присоединялись интересы, кото­рые постепенно стали преобладающими: использование нильских наводнений и строительство единой ороси­тельной системы. Подробности нам неизвестны, но то, что египетская почва тогда впитала немало че­ловеческой крови, не вызывает никаких сомнении. По­степенно образовалось несколько десятков мелких госу­дарств, отзвуком существования которых было поздней­шее деление Египта на области (египетское их название «сепат», а греческое — «ном»). В IV тысячелетии до н. э. в результате объединения на территории Египта возникли два государства: Верхний Египет на юге и Нижний Египет в Дельте. Они существовали, вероятно, длительное время, так как их самостоятельность нашла отражение в административном делении, сохранявшемся на всем протяжении истории Древнего Египта. Власти­тель Египта носил титул «царя Верхнего и Нижнего Египта», а одним из символов его власти был «пшент»,— «двойная корона», возникшая в результате соединения «белой короны» Верхнего Египта с «красной короной» Нижнего Египта.

Объединительный процесс был для Египта прогрес­сивным явлением, несмотря на насилия и другие отри­цательные моменты, которые его неизбежно сопровож­дали. Создание крупных политических образований по­зволило расширить оросительные системы и лучше их использовать, что, в свою очередь, вызвало дальнейший рост производительных сил и увеличение населения, хотя одновременно ускорило распад родового строя и об­разование классового общества. Покоренные попадали в рабство, в среде победителей привилегированное поло­жение занимали военачальники во главе с верховными вождями. Эта эволюция, протекавшая позднее и в дру­гих странах, в Египте обладала своеобразными и харак­терными чертами. К ним относятся многочисленные пере­житки и остатки древней общины. При неизменных ос­новных условиях сельскохозяйственного производства общины удержались и после столь значительного соци­ального переворота, каким было возникновение государ­ства. Прежде всего общины остались фактическими вла­дельцами обрабатываемой земли, хотя верховное право собственности принадлежало царю - олицетворению го­сударственной власти. При этом государственная власть с самого начала не ограничивалась выполнением своей главной функции - держать в узде покоренное и пора­бощенное население, а обеспечивала руководство ороси­тельными и другими сельскохозяйственными работами и одновременно присваивала себе часть произведенной продукции. Соединение политической и экономической власти позволило военным предводителям эпохи родо­вого строя постепенно возвыситься и обрести положение абсолютных монархов, которые требовали от всех сво­их подданных безоговорочного подчинения. С помощью дружин, членов которых правители старались привлечь различными привилегиями, они сумели достичь непре­рекаемого господства и подкрепить его религиозными доводами; в конце концов им удалось добиться самых высоких почестей и провозгласить себя богами. (В бук­вальном смысле слова богами, чем они превзошли месопотамских правителей, которые считались лишь намест­никами богов на земле.) Так в Египте возникли рабо­владельческий строй и теократическое деспотическое го­сударство, что явилось одним из наиболее значительных рубежей на его историческом пути.

Классовое общество и государство сформировались в Египте примерно в то же время, что и в Месопотамии, и на тысячу лет раньше, чем в Европе (в Греции и Ри­ме). С этим ранним возникновением классового общест­ва и государства контрастирует их последующее мед­ленное развитие, характерное в целом для раннерабовладельческого или «азиатского» способа производства, который К. Маркс и Ф. Энгельс всегда отличали от «ан­тичного». Таким образом, более древний общественный строй Египта (так же как и Месопотамии) остался в ис­торическом плане более низким, чем позднейшее общест­венное устройство античной Греции и Рима.

Но хотя экономическое и общественное развитие Египта было чрезвычайно медленным, внутренняя струк­тура и внешняя политика на протяжении тысячеле­тий оставались почти неизменными, а его искусство пос­ле первоначального бурного расцвета настолько зако­стенело, что художественные творения Древнего и Но­вого царств подчас нельзя отличить друг от друга, все же его история не лишена внутренней напряженности и драматизма.

Согласно преданию, записанному Манефоном, объе­динитель Египта — царь с личным именем Мени (Ме­нее), возможно тождественный царям с «хоровым» име­нем Нармер или Аха, существование которых подтверж­дено историческими источниками. Столицей Мени был Тис, расположенный в Верхнем Египте, примерно в 400 километрах южнее нынешнего Каира, остатки Тиса до сих пор с достаточной достоверностью не идентифи­цированы. Этот правитель двинулся в Нижний Египет и около 3000 г. до н. э. завоевал его; на границе обеих земель он основал затем новую столицу - Меннефер (Мемфис). Возможно, объединить страну еще раньше пытались властители Нижнего Египта, но, вероятно, ус­пеха добился один лишь Мени.

Мени считается и основоположником I династии еги­петских царей, к которой принадлежало семь или во­семь правителей. Источники называют вслед за ним (а при его тождественности с Нармером или Ахой - вслед за ними) «хоровы» имена Джер, Джет (или Уаджи), Удиму (или Ден), Анджиб, Семерхет, Каа. От Манефона мы знаем имена десяти царей II династии, из других источников - еще двух, но надежно подтверждены опять-таки лишь семь или восемь из них - с «хоровы­ми» именами Хетепсехемун, Небра, с личными именами Унег, Сенд и с «хоровыми» именами Перибсен, Хасехем, Хасехемуи (два последних, может быть, тождественны). Коротко можно сказать, что они укрепили государство политически и экономически, а также вели захватниче­ские войны, в особенности на Синайском полуострове, куда их привлекали медные рудники, и в Нубии, куда их манило золото. Есть основания полагать, что всем этим правителям приходилось подавлять сепаратистские действия внутри страны, еще Хасехем оставил запись о расправе над участниками большого восстания в Нижнем Египте, причем якобы он убил 48205 (или 47209) мя­тежников и взял в плен 120000 жителей. В результате были созданы предпосылки для возникновения Древнего царства, самого древнего в истории: оно было почти на пять столетий старше аккадского царства Саргона и почти на тысячу лет старше вавилонского царства Хаммурапи.

Эпоху первых двух династий мы называем «архаиче­ской», а к периоду Древнего царства относим правление III - VI династий. Начало Древнего царства датируется примерно 2700 годом до н. э., конец - примерно 2270 годом до н. э.

Таким образом, оно просуществовало приблизительно четыре с четвертью столетия, т. е. почти столько же, сколько римская империя. По Мемфису, куда его цари перенесли свою резиденцию, эту эпоху называют еще «мемфисской», а по наиболее характерной черте, кото­рой эта эпоха оставила о себе память в истории, - «эпохой строительства пирамид».

Первым властителем Древнего царства был Джосер, основатель III династии египетских царей, правившей около ста лет; по-гречески его называли Тосорфрос. Он продолжал завоевания на Синае и в Нубии и присоеди­нил часть этих областей к Египту, главное же - действи­тельно оставил по себе память на вечные времена. Как мы знаем, он приказал построить на традиционном мемфисском кладбище близ Саккара первую пирамиду, пока еще ступенчатую, но из камня и такого размера, что она до сих пор вызывает восхищение. Его преемни­ком стал Сехемхет, строитель второй пирамиды у Саккара, которая, однако, осталась незаконченной. Манефон приводит имена девяти властителей этой династии, дру­гие источники - больше. Среди них мы встречаем такие. как Небкара, Неферкара, Небка, Санахт, Хаба, Хуни; причем не исключено, что некоторые из них принадлежат одному и тому же лицу, так как одни из этих имен «хоровы», а другие личные. В какой последовательности они правили, мы точно не знаем; можно предположить, что Санахт был предшественником или побежденным соперником Джосера, а Небка -царем IV династии. Ко времени их правления, вероятно, относятся три малые ступенчатые пирамиды в Верхнем Египте: одна близ Фаюма и две незаконченные в Завиет-эль-Ариане. Хуни, последний властитель этой династии, приказал постро­ить для себя большую пирамиду в современном Медуме, но, судя по всему, не дожил до ее завершения. Об иных деяниях царей этой династии сохранились лишь обры­вочные и к тому же противоречивые сообщения.

 

 

Поля пирамид близ Мемфиса

 

 

IV династия правила приблизительно с 2600 до 2500 года до н. э.; с ее царями мы уже встречались не раз. Наиболее подробные сведения мы имеем о первом из них - правителе Снофру, которого Манефон назы­вает Сорисом. В египетской традиции он запечатлен удачливым и добродетельным царем, из исторических источников мы знаем о его войнах в Ливии, Нубии и осо­бенно на Синае, где он завладел бирюзовыми конями в Гебель-Магаре. По позднейшим сообщениям, он велел закончить пирамиду Хуни в Медуме и приказал заново построить две большие пирамиды в современном Дашу-ре. После него правили цари Хуфу (полное имя - Хнем-хуфу, по-гречески Хеопс), Хафра (по-гречески Хсфрен) и Менкаура (по-гречески Микерин), создатели трех са­мых больших пирамид в Гизе. Вот и все, что нам изве­стно об этих властителях из египетских источников. Пожалуй, еще то, что Хуфу, по всей видимости, предпри­нял новую экспедицию на Синай. Утверждение Манефона, что каждый из них правил свыше шестидесяти лет, неправдоподобно. Согласно другим сведениям, Хуфу правил 23 года, а Менкаура - 18 лет. Сообщения или скорее исторические анекдоты о злодеяниях Хуфу и Хафра и добродетели Менкаура основаны на значительно более позднем устном предании и известны нам уже из греческих записей. Возможно, между Хуфу и Хафра правил еще Джедефра, а после Хафра — Хорджедеф и Рабауф; согласно одним источникам, правление их было очень кратким, другим — они были всего лишь наслед­никами трона. Джедефра тоже приказал построить пи­рамиду (в Абу-Роаше), но не успел ее закончить; Хор­джедеф является повествователем в «Рассказе о чародее Джедн», составной части одного из древнейших произве­дений египетской (и мировой) литературы - «Сказок папируса Весткар».

В конце царствования этой династии наступил период смуты; может быть, именно к этому времени относятся годы правления царя Небка, причисляемого обычно к III династии; его имя было обнаружено на плитах неза­конченной пирамиды в Завиет-эль-Арнане. Последним властителем IV династии был Шепсескаф. В отличие от своих предшественников он приказал построить не пира­миду, а всего лишь довольно низкую мастабу. Создается впечатление, что он хотел отличиться от своих предше­ственников и местом своего вечного упокоения, выбрав для него неглубокую впадину к югу от Саккара.

Цари V династии вели свое происхождение из Она (Гелиополя), находившегося на месте нынешнего каир­ского предместья Тель-Хасан, и правили несколько бо­лее столетия, примерно с 2500 года до н. э. На Мемфисский престол они, вероятно, вступили после борьбы, ко­торая — как можно предположить — велась и при смене предшествовавших династий. Девятерых из них мы знаем по именам. Первым был Усеркаф (по-гречески Усерхерес), после него правили Сахура (Сефрес), Нефериркара (Нсферхерес), Шепсескара (Сисирес), Неферефра (Херес), Ниусерра (Рафурес), Менкаухор (Менхерес), Джедкара (Танхерес) и последний Унис (Оннос). Мы перечислили всех (притом с их греческими именами), потому что, за исключением правивших слиш­ком короткий срок Шепсескара и Менкаухора, все они повелели построить пирамиды: одни - в Абусире, дру­гие - в Саккара. Размерами их пирамиды были мень­ше, чем пирамиды Гизе, но они затратили также значи­тельные средства на строительство «Солнечных храмов» в честь бога Ра, украшая их внушительными, массивны­ми обелисками. Эти цари продолжали традицию воен­ных походов в Нубию, Ливию и на Синай, кроме того, они отправляли и мирные торговые экспедиции в Азию, чаще всего в нынешний Ливан. Из исторических источ­ников известно, что они постепенно реорганизовали внутреннюю административную систему: усилили чинов­ничий аппарат и во главе государственного управления поставили специалистов нецарских кровей. Сами же, отождествив свою персону с богом Солнца Ра, возвыси­ли себя до положения «богов вселенной».

Из VI династии, правление которой началось где-то после 2400 года до н. э., нам известны шесть царей и одна царица. Первого из них, Тети (Офоэс), убила лич­ная стража; после краткого царствования его преемни­ка Усеркара на трон взошел Пиопи I (Фиос), который не давал своим полководцам и воинам бездействовать, посылая их все в новые походы в Нубию и даже в Си­рию. О следующем царе, Меренра, мы знаем довольно мало; вероятно, он умер молодым, ибо трон наследовал его шестилетний сын Пиопи II (Фиопс), который якобы дожил до ста лет и уже в те далекие времена поставил почти недосягаемый рекорд длительности пребывания у власти. После него на трон, вероятно, вступил другой Меренра, а вслед за ним - и царица Нитокерти (Нитокрис), в существовании которой некоторые историки сомневаются. Все цари VI династии, исключая Усерка­ра и второго Меренра, оставили после себя пирамиды; Манефон утверждает, что и Нитокрис построила пира­миду, однако ее до снх пор не обнаружили. Все цари по примеру Униса приказали украсить внутренние камеры пирамид надписями; из документов того времени мы впервые в египетской истории узнаем и о некоторых под­робностях их жизни, подчас весьма интимных. К сожа­лению, ни эти, ни поздние тексты ничего не говорят о причинах падения династии. В них встречаются лишь от­дельные сообщения, позволяющие сделать вывод, что царская власть ослабла: сановники и местные правите­ли уже не назначались царем, а наследовали свои долж­ности и вели себя довольно независимо. К последним десятилетиям долгого правления Пиопи II относятся даже упоминания о двух лжецарях и процессе против царицы. Очевидно, произошло разложение государствен­ной власти, и вскоре после того, как столетний царь где-то около 2270 года до и. э. умер, Древнее царство прекратило свое существование.

Древнее царство было великой эпохой египетской ис­тории, в конце ее Египет стал совсем иным, чем был в начале. Столицу теперь окружали десятки пирамид - настоящих холмов из белого и розового камня; рядом с ними простирались огромные храмовые постройки с колонными залами и сотни роскошных гробниц санов­ников; пустыню пересекали сверкающие на солнце огражденные или крытые дороги из гранита и извест­няка, соединявшие заупокойные и долинные храмы, сре­ди святилищ возносились к небу обелиски с позолочен­ными остриями. Эти храмы, гробницы и святилища скры­вали в себе бесчисленное множество художественных произведений, жалкие остатки которых стали теперь драгоценными экспонатами музеев всего мира. Еще в архаический период появились художественная резьба и скульптура, о чем свидетельствуют, например, резная рукоять из слоновой кости, найденная в Гебель-эль-Араке (ныне находится в Лувре), палетка царя Нарме-ра из Иераконполя (ныне—в Каире) и небольшие статуэтки, изображающие сидящего фараона Хасехема (ныне - в Каире и Оксфорде). Затем к ним прибави­лись монументальные каменные рельефы Джосера, Хафра, Менкаура и других властителей, которые своей за­стывшей неподвижностью как бы демонстрировали цар­скую неприступность и превосходство над всем миром.

Кроме них возникли и такие произведения, как, напри­мер, раскрашенные статуи сына Снофру Рахотепа н его супруги Нофрет, групповая скульптура карлика Сенеба н его семьи, деревянная скульптура «Сельский староста» (ныне - в Каире) и статуя «Сидящий писец» (ныне - в Лувре). Большинство этих произведений, так же как раскрашенные барельефы на стенах гробниц, остались неизвестны современникам. Это были предметы посмерт­ного культа, произведения, «предназначенные для веч­ности».

Все достижения египтян за время существования Древнего царства в зодчестве, живописи и ваянии - их собственное открытие и изобретение. Они начинки, так сказать, с нуля. Тем более высокой оценки заслужи­вают их достижения. Это касается и письменности — самого великого чуда, добытого из глубин египетской истории. На настенных барельефах в гробницах имеет­ся множество объяснительных текстов и диалогов меж­ду изображенными особами, чья литературная ценность несомненна. Настоящим и притом совершенно ориги­нальным литературным жанром, возникшим в Древнем царстве, были так называемые «Поучения» - поэтиче­ские сочинения, содержавшие жизненные советы, осно­ванные на личном опыте авторов и свидетельствующие об их мудрости, а подчас и немалой хитрости. Автором самого древнего такого поучения был, как считается, Имхотеп, верховный сановник царя Джосера, следующее «Поучение» приписывается сыну Хуфу Хорджедефу, од­но из самых больших - сановнику Джедкара Птаххотепу; впрочем, нам они известны из записей более поздне­го времени. Непосредственно со времен Древнего цар­ства до нас дошли многочисленные жизнеописания выс­ших сановников (Месена, Уашптаха, Хирхуфа, Птахшепсеса и др.), написанные с соблюдением художественных традиций и содержащие помимо цитат из официальных документов и поэтические вставки. Прямо из пирамид происходят длинные (достигающие десятков метров в длину) поэтические молитвы, заклинания, мифы и гимны в честь властителя; наиболее древние из них относятся к эпохе правления царя Униса.

Однако блестящее развитие культурной традиции в период Древнего царства находилось в острее проти­воречии с современным ему развитием социальных  отношений. Рост производства, военные походы и налого­вая система ускоряли процесс имущественной и классо­вой дифференциации; с исторической точки зрения это, правда, был прогресс, но каким путем он достигался! В стране росло число рабов, которое пополнялось за счет захваченных во время новых завоевательных похо­дов военнопленных; их принуждали трудиться на землях царя, храмов и вельмож, где находила работу и пропи­тание и часть сельского населения. Эти люди считались свободными, так же как и члены деревенских общин, но фактически были низведены на уровень рабов. Противо­стоять порабощению сумели лишь некоторые ремеслен­ники и руководители работ. Царь и его сановники все более утверждали свое господство над египетским на­родом, используя исторические, экономические и идеоло­гические средства. В конце концов население лишилось последних прав и никогда уже не смогло вернуть их себе; когда много позже с его положением ознакомились греки, они были не в силах всего этого постичь. При таких обстоятельствах нет ничего удивительного, что египет­ские цари могли заставить работать на строительстве пирамид сотни тысяч людей, независимо от того, были это формально свободные подданные или рабы. Египет­ский царь был не только деспотом, но одновременно и богом. Как гласят надписи того времени, вельможи счи­тали особой привилегией, когда им давалось право це­ловать ноги царя, а «не землю у его ног».

Противоречие между огромной концентрацией вла­сти и богатства в руках верхушки египетского общества и полным бесправием обездоленных народных масс не могло остаться без последствий. Падение Древнего цар­ства это подтвердило[39].

Подробностей мы, к сожалению, не знаем. Как пока­зало дальнейшее историческое развитие, речь шла не только о политическом распаде Египта, но и о полном его внутреннем разложении.

После гибели Древнего царства на Египет пала не­проглядная тьма. В стране царил хаос, а на разных тронах царствовало неустановленное число правителей, как предполагают — из четырех разных династий. При­чем какой-то авторитет сохраняли еще потомки Интефа в Фивах и некоторые цари Ненннесута (Гераклеополя) в Фаюмском оазисе[40].

Из тьмы «переходного периода» Египет вынырнул спустя два долгих столетия, когда началась вторая ве­ликая эпоха его истории - Среднее царство (примерно 2070 - 1790 годы до н. э.). Объединение страны завер­шил царь Ментухотеп, основатель XI династии, причем, несомненно, после длительной и кровопролитной войны. До недавнего времени историки приписывали этот успех трем различным властителям; однако, возможно, это были всего лишь разные имена одного Ментухотепа, который принимал их последовательно, утверждая свою власть в завоеванных одна за другой областях. Вслед за ним на трон вступили два его тезки. Они удержали и укрепили достигнутое им могущество: обеспечили вос­становление и расширение оросительных систем, орга­низовали добычу в сланцевых каменоломнях в Вади-Хаммамате на берегу Красного моря, вновь утвердили египетское господство над Синаем и Нубией. В пору их правления возникло производство бронзы, что позволило усовершенствовать земледельческий и ремесленный инст­рументарий, а также оружие[41]. Египет снова стал великой державой и, согласно одной из характеристик того вре­мени, «цветущим зеленым садом». Впервые засверкала в лучах славы и резиденция новых царей Фивы в Верх­нем Египте.

Правление трех Ментухотепов, несмотря на их успехи, завершилось гибелью династии. Около 2000 г. до и. э. троном завладел верховный царский военачальник Аменемхет (Амменемес) и основал новую, XII династию. Аменемхет правил почти тридцать лет, пока его тоже не устранили с трона путем насилия. Историки сходятся во мнении, что он обеспечил Египту подлинное процве­тание благодаря широкому строительству каналов и освоению новых площадей для земледелия. Хотя Аме­немхет был удачливым полководцем, он отказался от новых завоеваний и ограничился укреплением границ; может быть, именно за это его коварно убили (с по­мощью дам из гарема) тогдашние «ястребы». После та­кого урока преемники Аменемхета основное внимание уделяли завоеваниям: Сенусерт I (Сесонхосис) захватил в Нубии новые золотые прииски, Аменемхет II (Амме­немес) присоединил к Египту территорию нынешней Палестины и часть Сирии, Сенусерты II и III (Сесострис) подчинили Нубию (вплоть до Третьих порогов). И только Аменемхеты III и IV (Лахарес и Амменемес) вписали свои имена на скрижали истории не завоеваниями, а большими оросительными работами и строительством. Последним властителем XII династии стала царица Собекнефрура (Скемиофрис). Четыре года ее правления были прелюдией нового упадка.

 

 

Фаюмский оазис. Шедет — древнеегипетское название, Крокодн лополь — древнегреческое, Мединет-эль-Фаюм — современное

 

 

Среднее царство оставило после себя достижения ци­вилизации и культуры, которые никак не назовешь «средними». Это касается прежде всего строительства, хотя о величайших архитектурных памятниках той поры мы можем судить больше по древним сообщениям, чем по сохранившимся остаткам. Так, династия Мснтухотепов украсила Фивы храмами и дворцами, но все они лежат в развалинах или разрушены в результате после­дующих перестроек. Из построек Ментухотепа I сохра­нились лишь следы заупокойного храма в нынешнем Дейр-эль-Бахри (на левом берегу Нила, напротив Карнака); он представлял собой небольшую пирамиду, окруженную крытыми колоннадами, за которыми в кру­той скале был вытесан украшенный колоннами двор с подземной гробницей. Из построек Сенусерта I сохранился лишь небольшой храмик в Карнаке; но своим современным красивым внешним видом он целиком обя­зан реконструкции, осуществленной в 1937—1938 годах под руководством французского архитектора А. Шеврье. Властители XII династии выстроили великолепную но­вую резиденцию Иттауи неподалеку от нынешнего Линь та в Фаюмском оазисе; Геродот еще видел здешний Ла­биринт, который оценил выше всех построек Египта и Греции. Сейчас мы уже не можем определить, был ли то царский дворец с канцеляриями сановников или заупо­койный храм, хотя окончательному разрушению он под­вергся лишь в римскую эпоху. Среди исследователей есть сторонники обеих версий. Название этой постройки, как предполагает большинство ученых, связано с одним из имен Аменемхета III, звучавшим по-гречески Лахарес, а по-египетски Лабарес. В восприятии Геродота оно соединилось с названием столь же прославленной по­стройки на Крите - лабиринта Миноса. В окрестностях новой столицы властители XII династии велели по­строить и свои пирамиды; развалины их находятся близ современных деревень Лишт, Иллахун, Дашур, Хавара и Мазгуна. Всего нам известно девять пирамид, хотя властителей этой династии было только восемь. Но Аменемхет III приказал построить две пирамиды (в Хаваре и Дашуре). Преимущественно они были из кирпичей и размерами значительно меньше, чем пирамиды IV ди­настии в Гизе.

Изобразительное искусство Среднего царства продол­жало традиции Древнего царства; но характерной чер­той этой эпохи стало понимание неизбежности гибели мира, который до того считался вечным и неизменным. Сохранились статуи Ментухотепа I, Сенусертов I и III и, среди прочих, прежде всего Аменемхета III (большей частью они находятся в Египетском музее в Каире); хотя эти цари изображены в традиционной позе всемогущих властителей, но в их лицах впервые появляются ранее неизвестные черты, характеризующие не только победо­носных полководцев, энергичных администраторов, но и озабоченных, невеселых людей. Официальная идеализа­ция уступила место реализму; скульпторы уже не счита­ли зазорным изображать властителей, к примеру, с боль­шими ушами, в обычной одежде или передать женские прелести супруги номарха, как об этом свидетельствует статуя госпожи Сенуи (ныне в Бостоне). В сравнении с прежней художественной манерой ожили и настенные барельефы, особенно передающие бытовые сцены; мож­но прямо говорить о рождении нового стиля в живописи, где к традиционной точности изображения прибавилась свежесть красок. Выдающегося уровня достигли чекан­ка по золоту и ювелирное искусство: драгоценности из гробницы Тутанхамона рядом с драгоценностями из дашурских и иллахунских кладов производят впечатление почти декадентской изысканности.

Однако наиболее значительные памятники Среднего царства — тексты, навеки запечатленные на папирусе. Впервые мы встречаемся здесь с произведениями, при­надлежащими не к сфере искусства, а к сфере науки. Это прежде всего математические папирусы, которые доказывают, что египтянам в это время (и, несомненно, раньше тоже) были известны десятеричная система счета, дроби, способы вычисления площадей и объемов, поверхности шара, решение простых уравнений, точная формула объема усеченной пирамиды с квадратным ос­нованием; к наиболее значительным относятся «Папирус Ринда» (примерно XVII век до н. э., ныне - в Лондоне) и «Московский математический папирус» (примерно XVIII век до н. э.). Далее папирусы медицинские, де­монстрирующие обширные эмпирические познания егип­тян в области хирургии и врачевания растительными экс­трактами (но одновременно и границы их знаний, за которыми начиналось лечение магическими заклина­ниями), например «Папирус Смита» (ныне - в Нью-Йорке) и «Папирус Эберса» (ныне - в Берлине). Затем это папирусы с планами рудников, крепостей и т. д. Своеобразную группу этих письменных памятников об­разуют «Перечни слов», отдаленные предшествен­ники наших энциклопедий, задачей которых было «пере­числить все важные вещи на небе, на земле и на воде».

Художественная литература Среднего царства резко отличается от предшествующей и последующей. В ней отражается утрата прежней веры в постоянство и неиз­менность общественного порядка; жизненный опыт, при­обретенный в период государственного распада, показал ненадежность человеческого существования, возмож­ность и необходимость борьбы с судьбой, неизбежность страданий. Литература стала реалистичнее, человечнее и в соответствии с недавним для того времени истори­ческим опытом нередко приобретала пессимистическую окраску. Это относится и к традиционным «поучениям» и жизнеописаниям, и к новым литературным жанрам, среди которых видное место занимали сказки, рассказы о путешествиях (например, прославленная история о приключениях Синухета), различные «речения» и «про­рочества». Многие из сохранившихся произведений по­зволяют заглянуть не только в душу тогдашних людей, но и в мир их социальных отношений, которые изобра­жены с художественной силой и фактографической точ­ностью. Одно из таких «Речений» (время написания его и автор до сих пор не установлены, а повествование в нем ведется от лица некоего сановника Ипувера) проли­вает свет на положение Египта после падения Среднего царства, когда в стране, лишенной единого правителя, воцарились разруха и анархия. Из этого «Речения» ста­новятся ясны и причины катастрофы: народные массы, доведенные невыносимой эксплуатацией до отчаяния, свергли властителя.

«Воистину страна повернулась как на гончарном кру­ге... Воистину богатые жалуются, бедные радуются. В каждом городе раздается: „Прогоните могущественных из своей среды!" Воистину уже не узнаешь сына из знатного рода. Дитя супруги высокородного мужа нахо­дится не в лучшем положении, чем сын бывшей рабыни. Воистину высокородные госпожи ныне стоят на коленях, как служанки, и дробят зерно (мельничным камнем). Те, что прежде одевались в тонкое полотно, сегодня за каждый пустяк получают побои... Сейчас не сыщешь служанки, зато высокородные госпожи предлагают себя в рабыни...

Воистину судебные акты выброшены, тайные архи­вы открыты... Воистину служебные палаты открыты и списки украдены; поэтому рабы ныне могут стать госпо­дами. Воистину сановники перебиты и их списки раз­граблены. Воистину книги законов выброшены, и люди топчут их на окраине города, и взбунтовавшаяся бедно­та разрывает их на улицах как тряпки. Воистину бедно­та возвысилась.

Смотрите, настали события, каких прежде в древней­шие времена не бывало: властитель свергнут беднотой! Смотрите, кто был погребен, как властитель, выброшен из гроба! Смотрите, что было укрыто в пирамиде, ныне лежит под чистым небом...

Смотрите, тайное средоточие страны, границы коей некогда тянулись до бесконечности, сегодня пусто: покои царя разрушены в одночасье...».

 

Азиаты, овладевшие после падения Среднего царст­ва Е1 питом, были конгломератом племен преимуществен­но семитского происхождения, ядро которых составляли аморейцы и ханаане. Манефон называет их «гиксосами», что переводится как «властители пастухов»; их перво­начальное египетское название означало «властители чужих гористых (пустынных) краев». Они ворвались в страну, ослабленную внутренними распрями и восста­ниями, и после борьбы с царями XIII и XIV династий (из которых мы знаем Хинджера как строителя послед­ней пирамиды) навязали ей свое господство. По сооб­щению Манефона, процитированному Иосифом Флавием и таким образом дошедшему до нас, нападение застало египтян настолько врасплох, что они вообще не сопро­тивлялись и отдали Мемфис без боя. Вожди этих захват­чиков затем удержались на египетском троне свыше ста лет — как XV и XVI «гиксосские» династии[42].

Гиксосскому владычеству, которое стало для Египта бедствием, сумели противостоять лишь верхнеегипетские властители в Фивах, которых относят к XVII династии. В начале XVI века до н. э. царю Камосу удалось орга­низовать успешное восстание, переросшее в освободи­тельную войну. Борьбу завершил его преемник Яхмос I (Амосис), который около 1580 года до н. э. окончатель­но изгнал гиксосов, вновь объединил Египет и основал XVIII династию. Это послужило концом Второго пере­ходного периода и началом Нового царства.

Новое царство существовало почти полтысячелетия (примерно с 1580 по 1090 год до н. э.) и было эпохой наибольшего государственного, экономического и куль­турного расцвета Древнего Египта. Границы египетского государства протянулись от Ливии до Сирии, а на юге в него входила часть современной суданской Нубии; еги­петские цари простирали свое влияние даже на Вавилон и Ассирию. Производительные силы в стране невиданно возросли; завоевательные войны обеспечивали приток рабов, новые оросительные системы увеличили площадь полей и садов, был усовершенствован плуг, широко ис­пользовалась бронза. Царские постройки по затратам труда и средств не уступали самым большим пирами­дам, а как произведения искусства даже превосходили их; ваяние, живопись, письменность достигли новых вер­шин. Естественно, и в Новом царстве не все шло гладко. Наиболее острые противоречия проявились в упорной борьбе между царями и жрецами. Но кто бы ни побеж­дал, его могущество и слава не означали поворота к лучшему в положении народных масс.

Подъем Нового царства начался еще при XVIII ди­настии (примерно 1580 - 1310 годы до н. э.). Яхмос I взял на вооружение самое сильное оружие гиксосов - боевые колесницы – и в развитии этого рода войск да­же превзошел их. Провел он и энергичные реформы по восстановлению экономики и государственной админист­рации. В результате завоевательных войн Яхмос I рас­ширил границы своего царства вплоть до Сирии и вос­становил египетское господство над Северной Нубией. Его преемник Аменхотеп I (Аменофис) закрепил эти завоевания; затем их продолжил его сын Тутмос I (Тутмосис), достигший верховьев Евфрата. Тутмосу II уже пришлось подавлять восстания на захваченных террито­риях и даже в самом Египте, но он сумел с ними спра­виться. Вслед за ним на трон вступила его супруга Хатшепсут, регентша его сына от побочной жены Тутмоса III; она организовывала не военные, а торговые экс­педиции (одну из них в далекую «страну Пунт», по всей видимости, в нынешнее Сомали). Тутмос III, двад­цать два года правивший лишь формально совместно с Хатшепсут, после ее смерти начал править самостоятель­но и положил конец мирной передышке — он стал ве­личайшим завоевателем во всей египетской истории. Во времена правления Тутмоса III египетское царство дос­тигло наибольших размеров - от Ливии до верхнего Евфрата и на юге до Четвертого нильского порога. Его преемникам Аменхотепу II и Аменхотепу III удалось удержать эти завоевания, хотя им угрожали два могущественных государства - митаннийское и хетт­ское. С митаннийцами пришел к соглашению уже Тутмос IV—он женился на дочери их царя, а с хеттами первый мирный договор заключил Аменхотеп III.

Как раз в период наибольшего могущества и роста международного престижа Египта в стране возник глу­бокий внутренний кризис. Фиванские жрецы бога Амона, которые, опираясь на свои привилегии и постоянно рас­тущее богатство, постепенно создали некое государство в государстве, вступили в прямой конфликт с Аменхо­тепом IV (около 1400 года до н. э.). Борясь со жрецами за политическое господство в стране, царь, дабы сло­мить их могущество, запретил культ Амона и вместо него в согласии с древним почитанием Солнца ввел но­вый культ Атона - «Солнечного диска». Прекращаются щедрые дары в храмы старых богов. Затем Аменхо­теп IV («Амон доволен») сменил свое имя на новое - Эхнатон («Полезный Атону») и переселился во вновь основанную столицу Ахетатон (между Фивами и Мем­фисом, близ нынешней деревни эт-Тиль, в местности, известной под традиционным названием Амарна). Но жрецы Амона не уступили. О том, какими средствами они боролись, мы можем судить лишь по судьбе тогдаш­них царей. Точно мы ничего не знаем, однако Эхнатон, по всей видимости, погиб в результате дворцового заго­вора[43]; примерно два года спустя при подозрительных обстоятельствах умер его преемник. После него царем стал молодой Тутанхатон, который хотя и сменил свое имя на Тутанхамон и переселился из Ахетатона в Фивы, тем не менее умер вскоре после достижения совершен­нолетия; подозрительно быстро умер и его преемник Эйе. Остатки реформ Эхнатона ликвидировал последний царь XVIII династии, бывший приближенный Эхнатона, а затем ревностный приверженец жрецов Амона, верхов­ный военачальник Хоремхеб.

 

 

Фивы. Слева Западные Фивы с главными некрополями, справа Восточные Фивы (нынешний Карнак и Луксор)

 

 

Цари XIX династии (примерно 1314—1200 годы до н. э.) происходили, как полагают, из нижнеегипетского города Джанета (Таниса). Первого из них, по-видимо­му, избрал своим преемником сам Хоремхеб. Это был Рамсес I (Рамессес), опытный воин и хороший органи­затор. Именно в таком правителе нуждалось ослабевшее царство. Но он был уже стар и через два года умер. Зато его сын Сети I (Сетос) оправдал все возлагавшие­ся на него надежды: отразил нападение ливийцев и в результате четырех походов на север остановил продви­жение хеттов. Стабилизировав положение в стране, он стал править совместно со своим сыном, который вступил на трон под именем Рамсеса II и царствовал шесть­десят шесть лет. Традиция наградила его титулом «Ве­ликий», хотя отнюдь не все походы Рамсеса кончались «победой его десницы» (в качестве примера назовем зна­менитую битву у Кадеша, о которой мы уже говорили) и отнюдь не все приписываемые ему постройки были «творением его рук» (на многих он лишь приказал уст­ранить имя своих предшественников и поставить свое). Тем не менее факт остается фактом: ему подчинялась огромная территория — от Сирии до Ливии и на юге до Четвертого нильского порога, он построил больше хра­мов и городов, чем какой бы то ни было правитель до него, и память о нем пережила века (даже с такой дета­лью: будто у него было полдюжины жен и 111 сыновей). Все правители Древнего Египта, вступившие на трон после него, были уже не столь «великими». Правда, его преемник Мернептах одержал победу над Ливией и «народами моря»[44], вторгшимися в Дельту, н захватил множество пленников, но последующие цари уже теря­ются в тумане обрывочных сообщений: Сети II, Аменмес, Саптах. Последним представителем этой династии была царица Та-усерт (Туосрис).

XX династия (примерно 1200—1085 годы до н. э.) вступила на трон после периода междуцарствия, когда, по преданию, «Ирсу, некий сириец, возвеличивший себя над ними, принудил всю страну платить себе дань». Ос­нователь XX династии Сетнахт правил недолго, но мог заявить о себе (и, вероятно, имел на то основания): «Я привел в порядок всю страну, которая прежде была раздираема раздорами... Я очистил великий трон Егип­та». Его преемник Рамсес III сдержал новый натиск «народов моря», но мир в стране сохранить не смог;

обездоленный люд бунтовал, во дворце плели интриги жрецы и придворные, в конце концов и этого царя уби­ли дамы из гарема. На двадцать девятом году его прав­ления произошла первая известная в истории забастов­ка, переросшая в восстание. Ремесленники, трудившиеся в Фиванском некрополе, в основном каменщики и столя­ры, сговорившись, бросили работу, «преодолели пять каменных оград», отделявших их от жилищ господ, расположились перед храмом, в котором укрылись пере­пуганные чиновники, и потребовали у царя справедливо­сти: «Мы не ели уже восемнадцать дней... Нас привели сюда голод и жажда. У нас нет одежды, нет рыбы, нет овощей... Воистину в сих святых местах творится зло!». (Наверняка это было не единственное выступление та­кого рода, и мы вполне можем себе представить, что ожидало в подобных случаях ремесленников. Данные об этом мы имеем лишь косвенные, главным образом из жизнеописаний тогдашних чиновников, которые похва­ляются: «Я внушал ужас толпе... Я заставлял восстав­ших раскаяться... Я укрощал непослушных...») О после­дующих властителях этой династии у нас мало сведений;

известно лишь, что все они носили имя Рамсес и что при каждом из них Египет сотрясали народные бунты, восстания на занятых территориях, нападения неприя­теля и дворцовые распри. Последний правитель XX ди­настии, Рамсес XI, уже поневоле должен был прими­риться с тем, что верховный жрец Амона Херихор писал свое имя в царском картуше и преемником трона про­возгласил своего сына. XX династия растаяла, как ве­черний туман над Нилом, а вместе с ней и Новое цар­ство.

Цари Нового царства не строили пирамид. Их хоро­нили в подземных гробницах знаменитой Долины царей в западной части Фив, где лишь скалистая вершина на­горья Курна напоминала пирамиду. Ныне нам известны 62 такие гробницы, однако часть из них принадлежала родственникам  царя и сановникам (но не царицам, которым южнее была отведена Долина цариц). Иные из этих гробниц обширны, как дворцы: гробница Тутмо­са III состоит из 9 помещений, гробница Аменхотепа II— из 10, в гробнице Рамсеса II (ныне засыпанной и недо­ступной) их свыше 20; в гробнице Рамсеса III (по од­ному из настенных рисунков ее называют «Гробницей арфистов») 22 таких помещения; протяженность кори­доров гробницы правительницы Хатшепсут — свыше 200 метров. Самая большая гробница Сети I: 6 лестниц, 4 колонных зала и 16 других помещений, несколько сот квадратных метров стен покрыто раскрашенными релье­фами. Посетитель этих гробниц не может удержаться от сравнения их с пирамидами. Как творения человече­ских рук, эти подземные гробницы и пирамиды во мно­гом достойны друг друга.

 

 

Гробницы в Долине царей, горизонтальные проекции. Гробница № 7— Рамсеса II, № 11—Рамсеса III, № 17—Сети I, № 35—Аменхоте­па II. № 38—Тутмоса I, № 62—Тутанхамона

 

Знаменитая гробница Тутанхамона — относительно небольшая и скромная, но лишь ее одну не тронули древние грабители (грабители проникли в глубь гроб­ницы, но, очевидно, кто-то их спугнул). Не считая корот­кого входного коридора, в ней всего 4 помещения, из которых только погребальная камера украшена настен­ной росписью (и то лишь частично). Сокровища, извле­ченные из этой гробницы ее первооткрывателем Говар­дом Картером, ныне хранятся в Каире (за исключением одного позолоченного саркофага с мумией, который по решению египетского правительства был возвращен ту­да, где его нашли); они занимают в Египетском музее больше места, чем все остальные находки эпохи Нового царства. Среди этих сокровищ — золотые и позолочен­ные статуи, всевозможнейшие драгоценности, символы царской власти, алебастровые сосуды и богато разукра­шенное оружие, тронные кресла и великолепно инкру­стированные шкатулки, золотые и позолоченные царские маски и т. п. Каждый из этих предметов обладает высокой художественной ценностью. Уже их материальная стои­мость, как ни ничтожна она в сравнении с культурно-исторической, сама по себе невероятно велика: общий вес золота, обнаруженного в этой гробнице, превышает 1,2 тонны! Притом Тутанхамон, как мы знаем, был за­урядным правителем. А какие золотые клады и художе­ственные сокровища должны были находиться в гробни­цах таких правителей, как, например, Сети I или Рам­сес II?! Или Хуфу, Хафра, Менкаура?!

Гробницам фараонов Нового царства полагалось навеки быть скрытыми от глаз (и особенно длинных рук) людей; их тщательно маскировали. Вот почему за­упокойные храмы этих царей, доступные людям, строи­лись отдельно, но по возможности не очень далеко от места погребения. Прямо на границе Фиванского некро­поля, под расщепленной скалой в нынешнем Дейр-эль-Бахри, приказала построить в свою честь такой заупо­койный храм царица Хатшепсут; ее архитектор Сенмут воздвиг его на трех искусственных террасах с двойной колоннадой по фасаду, которая поражает нынешних по­сетителей своей новизной (ее недавно реставрировали польские археологи). Самый большой храм подобного рода, развалины которого сохранились до сих пор, при­казал построить Рамсес II; храм этот был почти в два раза больше, чем храм Сети I и Рамсеса III. Это знаме­нитая Гробница Осимандия Диодора и Шелли или Рамсессеум современных египтологов; тут до сих пор стоят десятки колоссальных колонн, а посреди образуемого ими двора лежит разбитая статуя Рамсеса, достигавшая высоты 17 метров и весившая свыше 100 тонн. Своими размерами она приближалась к колоссам Мемнона, ста­туям, изображающим царя Аменхотепа III, которые вме­сте с пьедесталом достигают почти 18 метров; это един­ственные дошедшие до нас остатки его заупокойного храма, по своим размерам, вероятно, превосходившие даже Рамсессеум (колоссами Мемнона назвали статуи греки; в их восприятии египетское название священной постройки «менну» слилось с именем царя Мемнона, который, согласно греческим мифам, двинулся из Эфио­пии через Египет на помощь осажденной Трое). Такой же культ грандиозного, имевший в египетских погре­бальных постройках давнюю традицию, правители Но­вого царства исповедовали и при строительстве храмов, посвященных богам.

 

 

Храм в Луксоре, горизонтальная проекция. Святилище со священной ладьей находилось в крытой части посредине (слева от двора Аменхо­тепа III); аллея сфинксов вела к храму Амона в Карнаке

 

 

Наиболее красивые и хорошо сохранившиеся из этих храмов стоят на территории бывшей восточной части Фив — в Луксоре и Карнаке. Луксорский храм построен при Аменхотепе III и Рамсесе II; он состоит из двух ок­руженных колоннами дворов, соединенных большой колоннадой, и крытого здания со множеством помеще­ний и святилищ. Несмотря на свои огромные размеры, он всегда оставался в тени Карнакского храма. В нем отмечался лишь праздник Нового года. Храм в Карнаке был настоящим «городом богов», и строительство его продолжалось два тысячелетия: первые известные нам постройки возникли в начале Среднего царства, послед­ние — при Птолемеях, самые большие — при Тутмосе III и Рамсесе II, в его украшение внесли свою лепту даже римские императоры. В этот комплекс входили храмы Амона, его супруги Мут и их сына Хонсу, а также храмы бога Монта, богини Маат, бога Птаха и др. Этот комплекс также на протяжении тысячелетий подвергался разрушению, но сейчас приняты меры для его консервации. Первый его пилон напоминает крепо­стную стену; он достигает 113 метров в ширину, 43 мет­ра в высоту и 15 метров в толщину. К нему ведет аллея из 24 сфинксов с бараньими головами; за ним прости­рается двор с храмами Сети II и Рамсеса III, колонна­дами, сфинксами и колоссальной статуей Рамсеса II в обличье Осириса. За вторым пилоном открывается вид, которому нет равных на свете, — вид на каменный лес из 134 колонн: 12 колонн центрального нефа с капителями в форме расцветших папирусов имеют высоту бо­лее 19 метров, а остальные, в форме связок стеблей папируса, высотой около 15 метров и диаметром 5 мет­ров, лес, занимающий площадь, на которой могло бы разместиться 900 автомобилей.

Всего на территории комплекса находится 10 пило­нов, перед каждым и за ним - святилища с декориро­ванными вратами и колонными залами, аллеи сфинксов и ровные ряды статуй, разрушенные и неразрушенные стены с иероглифическими надписями, отдельные знаки которых зачастую больше метра, а таких знаков там более 250000. Тут все колоссально: обелиск царицы Хатшепсут - самый большой на свете, священное озеро занимает площадь футбольного поля, гранитный скара­бей Аменхотепа III вместе с пьедесталом весит 5 тонн!

По сравнению с храмом Амона храм Монта и храм Мут выглядят как деревенские церквушки рядом с ка­федральным собором. Правда, каждый из них занимает площадь большую, чем Братиславский или Кошицкий кафедральные соборы, вместе взятые, но... После Карнакского храма, предварительно хорошо отдохнув, мы отправляемся смотреть другие постройки: укрепленный храм и дворец Рамсеса III в Медннет-Абу (на западном берегу, напротив Луксора), храм Сети I с замечательными барельефами в древнем Абидосе (примерно в 150 ки­лометрах к северу от Луксора), скальный храм Рамсе­са II в Абу-Симбеле (приблизительно в 280 километрах южнее Асуана), который в 1963—1968 гг. был распилен на блоки и перемещен на берег озера Насер, образовав­шегося в результате строительства Высотной Асуанской плотины. Повсюду мы здесь сталкиваемся с пристрасти­ем египетских царей к грандиозным размерам.

 

 

Большой храм бота Амона в Карнаке. За двором между вторым и третьим пилонами Большой колонный зал; за южной стеной камен­ной ограды начало двух аллей сфинксов, ведущих к храму Мут

 

Но грандиозность — не единственная черта зодчест­ва и ваяния Нового царства. Самым лучшим скульптур­ным произведениям присуща человечность, и уже нет в них традиционной неподвижности; они ближе к жизни. Это прежде всего проявляется в скульптурном портрете Хатшепсут, выступающей одновременно и царицей и женщиной, утонченные черты которой не испортил даже такой неотъемлемый атрибут царской власти, как на­кладная «божественная бородка»; в статуе Тутмоса III, изображенного с несоразмерно короткой шеей и длин­ным носом (т. е. вполне достоверно, как подтвердила находка его мумии), и, кроме иных, в статуе Тии, супру­ги Аменхотепа III, которая увековечила высокомерие и спесь этой царицы. Возможно, благодаря критскому влиянию доселе неподвижные рельефы немного ожили (как мы это видим, к примеру, в длинном повествовании на стенах храма Хатшепсут). Позитивное развитие ус­корила реформа Эхнатона, избавившая египетское ис­кусство от многих пут прошлого. Именно в эту пору достигает наибольшего реализма и искренности египет­ская скульптура; ваятели не побоялись изобразить Эхнатоиа человеком с одухотворенным, но некраси­вым лицом, со свисающим животом. И если его супругу Нефертити в скульптурных портретах они представили красавицей, то, судя по всему, не льстили ей. Достиже­ния «амарнского стиля» пережили политические и рели­гиозные реформы Эхнатона; они встречаются в скульп­туре и живописи времен Рамсеса II. Постепенное их ис­чезновение являлось уже признаком эпохи упадка, в конце которой египетские художники не творили, а толь­ко повторяли.

Новое царство было также новым и последним твор­ческим периодом египетской литературы, научной и ху­дожественной. Медицинские папирусы свидетельствуют о расширении знаний и практического опыта, особенно в хирургии; из этих текстов явствует, что египтяне знали и чрезвычайно эффективные средства против нагноения. Однако тексты эти не лишены противоречий между ра­циональной и магической медициной: лекарь здесь - более кудесник, как позднее астроном - более астролог, а «мудрец»  - предсказатель.

Возникли новые математические труды и новые «по­учения, призванные внести ясность в мышление, дать знания несведущему и научить его всему, что есть на свете», последнее такое поучение относится к периоду правления Рамсеса XI. В области художественной лите­ратуры высокого уровня достигли традиционные сказки, путевые дневники и «новеллы» царей и вельмож. Поэзию обогатили гимны в честь богов (среди них и великолеп­ный «Гимн солнцу» Эхнатона, насчитывающий свыше ста строк), записи мифов и народных песен (новых и старых); от времен XIX династии до нас дошли первые лирические стихи, без которых поэзия не была бы поэ­зией. К художественным произведениям можно отнести и многие царские надписи. Они считались исторически­ми документами, но были написаны как гимны; правда, некоторые из них воспринимаются сейчас как юмористи­ческие рассказы. «Я раздвинул все границы Египта», - пишет один из Рамсесов, терявший одну территорию за другой; «Житницы были переполнены зерном»,—пишет другой Рамсессид, в царствование которого вспыхнул голодный бунт; «божественным происхождением» и «за­конным наследованием короны Обеих земель» похва­ляются все цари, и более всего узурпаторы; кроме того, все провозглашают себя богами и обещают править веч­но. Вершиной панегирической поэзии подобного рода является так называемая «поэма Пентаура» - песнь о победе Рамсеса II под Кадешем.

 

 

Основные типы египетских колонн. Слева направо: с пальмообразной, папирусообразной и лотосообразной капителью; справа желобчатая полуколонна

 

Не было на свете властителей, которые оставили бы после себя более грандиозные памятники, принуждали бы воздавать себе более пышные хвалы, доходили бы до таких несуразностей в хвастовстве. «Бессмысленное тще­славие» царей достигло апогея именно в период Нового царства.

Последние правители XX династии, тезки великого Рамсеса, исчезли в пропасти истории, не оставив даже надежного свидетельства о том, как это произошло. После Рамсеса XI царский титул присвоил верховный жрец Амона Херихор и основал династию «жрецов-ца­рей», которую, однако, Манефон почему-то не призна­вал; по его мнению, XXI династию составляли «семь ца­рей из Таниса», правивших лишь в Нижнем Египте. XXII династию основал в середине Х века до н. э. вла­ститель ливийского происхождения Шешонк I (иначе— библейский Сусаким, завоеватель Иерусалима), избрав­ший резиденцией город Бубастис, близ нынешнего Загазига в Дельте. Своего сына ему удалось сделать перво­священником Амона в Фивах и тем самым на время объ­единить Египет. Но преемники Шешонка I—цари XXII, а также XXIII и XXIV династий были слабы и незначи­тельны. В результате борьбы Египет распался и в конце VIII века до н. э. стал добычей нубийского царя Пианхи—его резиденцией была Напата (перед Четвертым нильским порогом, неподалеку от нынешнего Мероэ в Судане). Его преемник Шабака основал XXV династию, которую греки называли «эфиопской» (от греческого названия Нубии).

Многообещающий подъем Египта при нубийской ди­настии, воспитанной на египетской культуре, остановили ассирийцы, вторгшиеся в Египет около 670 г. до н. э. Существует свидетельство царя Ассархадона о том, что во второй свой приход он «за полдня уничтожил, опу­стошил и разграбил» Мемфис; затем его сын Ашшурбанипал разбил войска эфиопского царя Тахарки и в 667 г. до н. э. взял Фивы. В нижнеегипетском городе Сау (по-гречески Сане, близ нынешней деревни Са-эль-Хагар) некоторую независимость сохранил царь Нехо I и, притворяясь преданным ассирийцам, создал предпосылки для свержения их владычества. Его сын Псамметих I в 663 г. до н. э., воспользовавшись возникшими в Асси­рии внутренними трудностями, вновь вернул Египту независимость. Он основал XXVI династию, которую соста­вили его преемники Нехо II, Псамметих II, Уахибра (Априй), Яхмос II (Амасис) и Псамметих III. После чужеземных правителей вновь к власти пришли цари египетского происхождения; они правили в духе египет­ских традиций, заботились о сельском хозяйстве, поощ­ряли развитие торговли и судоходства, создали войско и вернулись к активной внешней политике. Нехо II при­казал прорыть канал между Нилом и Красным морем, по его повелению финикийские мореплаватели обогнули Африку; Псамметих II усилил свое войско отрядом гре­ческих наемников, Яхмос II заключил союз с греческим царем Поликратом с острова Самос и предоставил при­вилегии поселившимся в Навкратисе греческим купцам. Цари этой династии правили без малого 140 лет, и пе­риод их правления историки называют «саисским ренес­сансом» (663—525 гг. до н. э.).

 

 

Нижний Египет

 

 

Эпоха Саисской династии стала ренессансом и в ху­дожественном творчестве. В естественном стремлении преодолеть застой, наступивший при чужеземных вла­стителях, египетские мастера возвращались к националь­ной традиции, в особенности к художественному насле­дию Древнего царства. Статуи этого времени свиде­тельствуют об успешных попытках преодолеть простое подражание образцам; то же можно сказать о барелье­фах и живописи. Новый подъем заметен и в письмен­ности; именно в эту пору наряду с иероглифическим и иератическим письмом возникло новое, более прогрес­сивное—демотическое. До нас дошло множество дело­вых документов и художественных произведений (вплоть до исторических романов), написанных на па­пирусах демотикой. Особое внимание саисские цари уде­ляли восстановлению и реконструкции древних памят­ников архитектуры, в первую очередь пирамид в Гнзе и Саккара; они стали пионерами дела, которое получило продолжение лишь в Службе древностей Египта. Сапс-ский ренессанс часто сравнивают с европейским, но не следует забывать о существенном различии: этот ре­нессанс стал не исходной точкой нового расцвета, а пос­ледней точкой за безвозвратно ушедшим.

В 525 г. до н. э. в Египет вторгся во главе огромного войска персидский царь Камбиз, захвативший до этого почти весь Ближний Восток, и в битве под Пелусием (нынешняя Фарама) в Дельте разбил царя Псаммети-ха III; вскоре после этого он захватил и Мемфис. Камбиз принял титул фараона, и Египет стал сатрапией персидского царства; персидские цари, которые у Манефона фигурируют как XXVII династия, безжалостно его грабили. Египтяне защищались, однако все их восста­ния и бунты персы жестоко подавляли; в крови потопили они и большое восстание 486 г. до н. э., которое вспых­нуло после победы греков над ними при Марафоне, а также восстание 460 г. до н. э., на помощь которому был послан греческий флот. Достигло успеха лишь вос­стание 404 г. до н. э.; его предводитель Амиртей позднее провозгласил себя египетским царем. Нам известно о нем очень мало (не сохранилось даже иероглифической записи его имени), у Манефона он фигурирует в качестве единственного правителя XXVIII династии. Спустя пять лег его сверг военачальник Неферит, основавший XXIX династию (399 - 380 годы до и. э.). Четыре его преемника правили в эпоху, отмеченную новыми нати­сками персов. Египетские правители пытались противо­борствовать им — в союзе с греками Афин, Спарты и Кипра. Эту политику продолжали и цари XXX династии, резиденцией которых был Себеннит (ныне Саммануд) в Дельте. Их было трое: Нектанеб I, Тахос и Нектанеб II. Последний вступил в борьбу с персами, но в 343 году до н. э. ему пришлось уступить превосходящим силам противника. Нектанеб II оказался последним еги­петским царем египетского происхождения.

Новая персидская оккупация натолкнулась на оже­сточенное сопротивление. Остатки войска при содейст­вии добровольцев защищали города и храмы от разграб­ления, нападали на персидские гарнизоны, по эти раз­розненные акции всякий раз заканчивались неудачей. В 338 году до н. э. вспыхнуло большое восстание в Дельте под предводительством местного властителя Хабабаша, однако египтяне потерпели такое поражение, что боль­ше уже не оправились. Оставалось надеяться лишь па то, что их освободят греки. Последним и без того пришло время свести с персами старые счеты. Надежды египтян оправдались осенью 332 года до н. э., когда после ряда побед над персидскими войсками в Египет вступил Александр Македонский. Его встретили как освободи­теля, и персидский сатрап сдался без боя. Жрецы глав­ного мемфисского храма бога Птаха тут же короновали его двойной короной Верхнего и Нижнего Египта. Ора­кул в оазисе Сива провозгласил его сыном бога Амона. Александр стал египетским царем, и Египет обрел но­вого властителя.

Александр ненадолго задержался в Египте, но ус­пел снискать поддержку и симпатии всех, кто представ­лял для него интерес. Он восстановил правление в со­ответствии с египетскими традициями, к которым про­являл подчеркнутое уважение, вернул титулы вельмо­жам и владения храмам, приказал восстановить все, что было разрушено персами, в западном устье Нила осно­вал портовый город, дав ему свое имя. Принес он и ритуальную жертву мемфисскому священному быку Апису, предшественника которого персы убили, словом, вел себя как настоящий фараон. Укрепив свою власть, он доверил управление страной своим военачальникам и отправился на Восток, дабы завоевать Персию, что ему, как мы знаем, полностью удалось. В Египет он вернулся уже после смерти — в золотом саркофаге.

С правлением Александра в Египте началась эпоха великих перемен. Новое царство было лишь продолжением Среднего, хотя и на ином уровне, а Среднее продолжением Древнего; теперь же все историческое развитие страны получило иное направление. Из страны, окруженной пустынями, Египет превратился в средиземноморское государство с большим морским флотом; из страны, по­терявшей свою военную мощь, превратился в первораз­рядную военную державу; и в его закоснелом экономи­ческом и общественном строе произошли структурные изменения, благодаря которым он приблизился к более зрелой и исторически более прогрессивной Греции. Сверх того Египет стал новым и блестящим центром культуры; правда, уже не столько египетской, сколько греческой. Одновременно Египет изменился и в этниче­ском отношении; его города и деревни заполнили гре­ческие колонисты, частично смешавшиеся с местным населением, так что наряду с греками и египтянами образовалась значительная прослойка грекоегиптян. Впрочем, все это произошло уже при преемниках Алек­сандра, которые для Египта были «фараонами», а для остального мира - эллинскими царями.

После смерти Александра в 323 году до н. э. власть над Египтом захватил его полководец Птолемей; сна­чала он правил от имени сводного брата Александра Великого - Филиппа Арридея - и Александра II, ро­дившегося после смерти отца, а после их смерти — уже единолично. В борьбе с другими претендентами на престол он удержал власть в Египте за собой и рас­пространил ее на многие другие страны Восточного Средиземноморья. В 305 году до н. э. он провозгласил себя царем и основал династию, правившую свыше чет­верти тысячелетия; для своих египетских подданных он принял имя Сетеп-эн-Ра Мериамон («избранник Ра, любимец Амона»), в историю же вошел как Птолемей I Сотер («Спаситель»). При его первых двух преемниках Египет был ведущей державой эллинистического мира н процветал: при третьем - международное и внутреннее положение Египта из-за династических споров пошат­нулось; последующие уже не удержали ни иноземных территорий, ни власти внутри страны, которой их лиши­ли жрецы. Последней представительницей династии Птолемеев на египетском троне была Клеопатра VII, вероятно самое известное лицо египетской истории пос­ле Рамсеса II Великого и Эхнатона. Всеми средствами, которыми Клеопатра обладала как царица и как женщи­на, она пыталась отстоять независимость Египта; не колеблясь она посягнула на жизнь двух своих братьев и соправителей, мешавших ее замыслам; была любов­ницей сначала Цезаря, а затем Антония; пробовала одо­леть Августа флотом, армией и женскими чарами. Когда же все это не принесло успеха, Клеопатра в 30 го­ду до н. э. покончила с собой. С ее смертью Древний Египет исчез с карты как самостоятельное государство. Победоносный Август превратил его в римскую провин­цию.

При Птолемеях Египет уже не был «Древним Егип­том», хотя вновь мог бы похвастать мощью и славой, как в давние времена великих царей. С точки зрения культуры он все больше превращался в «греческий Египет», ибо изначальная египетская культура не спо­собна была разорвать путы своих традиций.

В ту пору, когда в Александрии Эвклид, а затем Архимед Сиракузский достигли такого уровня развития математических наук, который оставался непревзойден­ным до наступления Нового времени, египетские мате­матики пользовались устаревшими правилами; в ту пору, когда Герофил и Эрасистрат своими анатомиче­скими исследованиями подняли медицину на небывалую высоту, египетские врачи лечили с помощью древних магических заклинаний; а некогда прославленные еги­петские астрономы не способны были разобраться даже в противоречиях между солнечным и гражданским го­дом. В литературе и поэзии тогдашние египтяне могли противопоставить эпиграммам Каллимаха, буколикам Феокрита, мимам Геронда и т. д. лишь копии древних папирусов да непритязательные рассказы. Преемники Птолемея построили много храмов древним египетским богам, например, храм богини Исиды на острове Филе, храм Хора в Эдфу, храм Хнума в Эсне, храм богини Хатор в Дендере, храм Себека и Хорура («Хора великого») в Ком-Омбо; их архитектура при всем уважении к мест­ным традициям обнаруживает греческое влияние, а украшающпе их рельефы - творческий упадок египетских мастеров.

В пору римского господства Древний Египет, отяг­ченный грузом своей трехтысячелетней истории, погру­жался в тьму веков, как огромный, потерпевший круше­ние корабль. Были периоды, когда он экономически процветал: правда, лишь в качестве «житницы Рима». Выли п такие периоды, когда его народ бунтовал, но бо­ролся он скорее против эксплуатации, чем за «египет­ский Египет». Под римским владычеством Египет пробыл по 395 года н. э. При разделе империи он достался визан­тийским императорам, у которых его в 640 - 642 годах отвоевали арабы.

Падение Древнего Египта было медленным и нена­сильственным. Его устаревший экономический и обще­ственный строй тормозил развитие страны и не выдер­жал конфронтации с тем новым и более прогрессивным строем, который создали на его почве греки. Вместе с пережитками древнего общественного строя исчезал и Древний Египет. Он не пал в бою, не пал на колени;

диагноз его смертельной болезни иной: он исчерпал свои силы, был слишком стар. И в конце концов воды исто­рии над ним сомкнулись. Когда это произошло? Истори­ки расходятся во взглядах на этот вопрос. Некоторые полагают, что Древний Египет сходит со сцены вместе с Манефоновыми «тремя царями из Себеннита» в 343 го­ду до н. э.; но это явно слишком ранняя дата. По мне­нию других, конец истории Древнего Египта датируется смертью Клеопатры в 30 году до н. э., когда он утратил самостоятельность; но безусловно Египет жил дольше. Как считают третьи, конец его существованию положи­ла административная реформа императора Диоклетиана (293 год н. э.), разделившего его на шесть провинций, которые составили новую административную единицу Римской империи - диоцез Египет; тогда-то название «Египет» действительно исчезло с карты. Ряд историков связывают конец Египта с тем «ударом из милосердия», который нанес ему в 383 году н. э. император Феодо­сии I, запретивший культ древних богов. Есть и такие, что отодвигают эту дату до 642 года, но к тому времени Древний Египет был уже в самом деле давно мертв.

Несомненно, более правильным было бы считать его концом тот момент, когда наступил качественный пере­ворот в развитии его экономической и социальной струк­туры; но точную дату тут определить трудно[45].

Однако как-то мы должны завершить свой экскурс в историю Египта. Начало ее исчисляют примерно с 3000 года до н. э., т. е. с того времени, когда возникли первые памятники иероглифической письменности. Вос­пользуемся и мы этим критерием, сколь бы формальным он ни казался, и ограничим историю Египта датой, к которой относятся последние тексты, писанные иерогли­фами.

Последняя известная нам иероглифическая надпись находится в одном из самых очаровательных уголков Египта — на волшебном острове Филе, или Пилаке, «жемчужине Египта», где за старой Асуанской плотиной выступают из вод золотистые пилоны храма Исиды и колонны павильона Траяна с расправившими свои лепе­стки капителями. Сделана эта надпись 24 августа 394 го­да нашего летосчисления.

 

 

Глава VI

РЕЛИГИЯ. МУМИИ И ГРОБНИЦЫ

 

Три с половиной тысячелетия продолжался путь египтян по отрезку истории, называемому древностью, и при том темпе, в котором мы его прослеживали, мно­гое нам приходилось отмечать лишь вкратце, а многое опускать. Но нас в первую очередь интересовали пира­миды, о них мы успели сказать кое-что существенное:

когда их начали и когда перестали строить, кто и где приказал их построить, какой была их судьба в течение всего этого времени. Теперь нам следовало бы погово­рить о том, почему их строили.

«Эти колоссальные постройки порождены спесью и сумасбродством фараонов», - читаем мы у одних ав­торов. «Пирамиды должны были наглядно показать, какая огромная власть сосредоточена в руках царя»,— читаем у других. «Это монументы богатства Древнего Египта, концентрация неиспользованного избыточного продукта», -можно прочесть у третьих. В каждом из этих и им подобных ответов есть доля истины. Но неко­торые цари не построили для себя пирамид, хотя были столь же могущественны и, несомненно, столь же спе­сивы и сумасбродны, как правители, их построившие. Да и с богатством дело обстоит не так уж просто: Еги­пет Рамсеса 11 был, безусловно, богаче Египта Джосера или Хинджера, но, несмотря на это, Рамсес не оставил после себя пирамиды. В Месопотамии социальные усло­вия были почти такие же, как в Египте, но царских гроб­ниц, подобных пирамидам, там никогда не появлялось.

Выход из тупика, возникшего в результате всех этих недостаточно полных ответов и недостаточно обоснован­ных возражений, исследователи нашли после того, как поняли, что пирамиды были гробницами властителей, считавшихся богами, т. е. постройками религиозного ха­рактера. А значит, после того как они научились ориентироваться в одной из самых таинственных сфер жизни Древнего Египта - в сфере религиозной, и притом еще в наиболее темном ее уголке - в представлениях о за­гробной жизни. Конечно, пирамиды - продукт эконо­мического базиса и политической надстройки Древнего Египта, это несомненно. Но тем не менее ключ к их пониманию лежит в той сфере идеологической надстрой­ки, которую мы именуем египетской религией.

Египетская религия кажется нам совокупностью са­мых невероятных представлений - столь фантастиче­ских, запутанных, а иногда и абсурдных, что мы начи­наем испытывать нечто вроде галлюцинаций. Во взгля­дах на нее сходятся христианин, мусульманин, правовер­ный иудей, и в редком согласии с ними - даже атеист, более того — во взглядах на нее сходятся люди космического века (если они не мистики) с людьми древнего мира (если они не египтяне). Ассирийцев и персов эта религия провоцировала на жестокости, иудеи ее осуж­дали, римляне относились к ней саркастически, греков она поражала как нечто «чуждое и непривычное». Хотя греки и уважали египтян больше всех других народов мира, но и они не понимали, как эти мудрые люди мо­гут поклоняться быкам, кошкам, крокодилам, баранам и т. п. и считать их богами, так же как своих царей.

При этом они еще многого не знали из того, что изве­стно нам относительно египетских представлений о за­гробной жизни, по сравнению с которыми обожествле­ние царей и животных - дело довольно простое.

Мир египетских богов и культов и после расшифров­ки иероглифов очень долго оставался лабиринтом за­гадок. Шампольон, специально изучавший египетскую религию, во многих случаях дал ошибочные объяснения;

в свете полученных позднее данных не выдержали про­верки и труды его прямых преемников. При этом никто из них не мог пожаловаться на недостаток источников, ибо подавляющее большинство египетских письменных памятников составляют как раз религиозные тексты. Но понять в них большей частью удавалось лишь слова, а не сущность. Один из египтологов привел такое сравне­ние: «Я знаю, что такое ростбиф, где находится Бретань и кто был Шатобриан, но что такое бретонский рост­биф а ля Шатобриан, мне должен объяснить офици­ант». Когда египтологи наконец поняли смысл слов, содержавшихся в религиозных текстах, они пришли к выводу, что древние египтяне поклонялись множеству верховных богов, которые, в свою очередь, имели разные имена, а некоторые даже назывались по-разному утром и вечером. До сих пор в этих текстах есть места, труд­но поддающиеся пониманию из-за обилия символов и неясных намеков, в них есть фразы и пассажи, которые наверняка были непонятны даже древним египтянам. Дело в том, что возникли они в результате механическо­го переписывания образцов религиозных текстов тыся­челетней давности и, поскольку касались погребального ритуала, никто их особенно не проверял. В одном месте выпало слово, в другом неправильно написали знак; как можно судить по некоторым искажениям, писец подчас явно не понимал, что пишет. Примерно так нынешний арабский ремесленник, изготавливающий сувениры, на­носит на разные ушебти и скарабеи знаки, которые по­читает за иероглифы.

 

 

Египетские боги и богини. Слева направо: Амои, Птах, Хатор, Иснда, Осирис

 

 

Приведем в качестве примера три вполне понятных отрывка из религиозных текстов, где говорится о вер­ховном боге (с пояснительными дополнениями 3. Жабы). Первый написан жрецами из Мемфиса: «В (симво­лическом) воплощении бога Атума существует [в дей­ствительности] нечто подобное мысли [сердцу] и нечто подобное слову [языку]. Но велик Птах, который дал [жизнь] всем богам, то есть их духу, посредством этой [своей] мысли, из которой вышел Хор. В сущности [своей] тождественный с Птахом... Его Девятка богов[46] перед ним как зубы и губы, которые отвечают семени и рукам Атума, ибо Девятка Атума возникла посредст­вом его семени и пальцев. Но Девятка [в сущности сво­ей] является тем, что являются зубы и губы в этих устах, которые назвали имена всех вещей и из кото­рых возникли [как слова] бог Шу и богиня Тефнут... и так было установлено и познано, что его сила больше,

чем сила всех остальных богов».

Таким образом, мемфисские жрецы считали верхов­ным богом, творцом других богов, людей и вещей, Пта­ха, в то время как фнванские жрецы провозглашали верховным богом Амона: «Тот, который возник в самом начале, Амон, который возник первый, тот, сущность кого никто не познал! Не было бога, который бы воз­ник до него, ни одного другого бога не было одновре­менно с ним... Он не имел матери, что дала бы ему имя, он не имел отца, который бы его сотворил и сказал:

„Это был я!" Все остальные боги возникли уже потом, после того, как он сам собой положил начало».

 

 

Египетские боги и богини. Слева направо: Ра, Анубис, Нут, Хнум

 

 

Если же верить жрецам из Она (Гелиополя), твор­цом всего сущего и себя самого был верховный бог Атум; а согласно Эхнатону, верховным богом был сол­нечный диск Атон. По утверждению жрецов из храма бога Хнума в Эсне (Латополе), «Хнум сотворил четве­роногих дыханием своих уст, выдохнул растения на лу­гу, сотворил быков, чтобы они оплодотворили коров, и оживил луга стадами... Дал возникнуть птицам, чтобы они кружили по небу и бегали по земле, погрузил рыб глубоко под воду и все же дал их жабрам жизнь и га­дов сотворил в их норах. Люди, скот, птицы, рыбы, гады, скорпионы — все творение его рук, и сотворенное им пребудет вечно. Он сотворил их всех на гончарном круге. Он зовется их отцом, ибо он тот, кто их изначаль­но сотворил».

Как могли возникнуть у людей такие представления? Как одни могли предлагать их другим и еще всячески варьировать? Как другие могли всему этому верить? Как удавалось верующим египтянам разобраться во всех этих противоречиях и хитросплетениях? И как ра­зобраться в них сегодня неверующим неегиптянам?

«Воистину огромная духовная пропасть отделяет нас от древних египтян, - писал египетский ученый Закарня Гонейм. - Но если мы хотим понять назначение и смысл древнеегипетских памятников, нам нужно попытаться перебросить через эту пропасть мост».

Толкование египетской религии начинают обычно словами Геродота. Он был к ней на два с половиной тысячелетия ближе нас, видел ее еще в действии, оста­вил о ней подробные сведения. Но будем осторожны: в его времена эта религия находилась уже в позднейшей фазе развития и была до такой степени закоснелой (если не сказать - выродившейся или пришедшей в упадок), что от ее сущности осталась лишь форма, пер­воначального смысла которой не знали даже жрецы, не говоря уж о народе. При этом многого Геродот так и не узнал, о многом получил неверную информацию.

Согласно Геродоту, египтяне - «самые богобоязнен­ные из всех людей». Ведь он обнаружил у них наиболь­шее число богов, самые великолепные храмы, самые торжественные обряды и самое строгое соблюдение ре­лигиозных предписаний. Его поразило, что не все егип­тяне почитают одних и тех же богов, а с культом живот­ных связаны различные обычаи. «Трупы кошек отвозят в город Бубастис, бальзамируют и погребают там в священных покоях. Собак же хоронят каждый в своем городе в священных гробницах. Так же. как собак, хоронят ихневмонов; землероек же и ястребов отвозят в город Буто, а ибисов - в Гермополь (...) в иных обла­стях Египта крокодилы считаются священными, а в дру­гих — нет, и с ними даже обходятся как с врагами. Жители Фив и области Меридова озера почитают кро­кодилов священными. Там содержат по одному ручному крокодилу. В уши этому крокодилу вдевают серьги из стекла с золотом, а на передние лапы надевают кольца. Ему подают особо назначенную священную пищу и, пока он живет, весьма заботливо ухаживают за ним, а после смерти бальзамируют и погребают в священных покоях. Жители города Элефантины, напротив, не почи­тают крокодилов священными и даже употребляют их в пищу (...). Гиппопотамы в Папремитском округе счи­таются священными, а в остальном Египте — нет (...). В реке (Ниле) водятся также выдры, которых почита­ют священными. Из рыб у египтян считаются священными так называемый лепидот и угорь. Эти рыбы, как говорят, посвящены Нилу. Из птиц они почитают лисьих гусей (...) египтяне воздают (...) великие почести иби­су»[47].

Этот давний перечень священных или даже божест­венных животных, несмотря на свою обширность, еще не полон. В Бубастисе, где в самом деле было обнару­жено кладбище со скелетами священных кошек, покло­нялись божественной львице, в Тисе (Тине) - божест­венному волку, в Буто - обожествляемой кобре, в Фи­вах - священному барану, в Мендесе - священному аисту, в Пермеджеде (Оксиринхе) - рыбе-оксиринху, в Дендера - обожествляемой корове и т. д.; коровам и баранам оказывали божеские почести и в других го­родах. В Мемфисе почитали священных быков, сарко­фаги которых нам известны по Серапеуму в Саккара, найденному Мариеттом. О культе этих быков мы инфор­мированы лучше всего; это был самый богатый и тор­жественный культ, какого когда-либо удостаивалось животное. Мемфисский бык Апис считался «служите­лем бога Птаха» и символом плодородия; он жил в свя­щенном хлеву прямо в главном храме, где за ним уха­живали специальные жрецы. После смерти быка бальзамировали и хоронили с соблюдением сложного торжественного церемониала и при огромном стечении народа. Жрецы после этого отправлялись искать его преемника. «Новорожденным   Аписом» признавался только черный бык, у которого на лбу было белое пятно в форме треугольника, под языком - нарост в виде скарабея, на хребте - пятно, напоминающее орла, на хвосте - двухцветная шерсть и т. д.; этих признаков якобы было около тридцати. Когда такого быка наконец находили, что, несомненно, было довольно нелегким де­лом, его торжественно препровождали в вычищенный священный хлев, где он жил с гаремом специально ото­бранных коров до самой смерти. Последний из них до­жил до того момента, когда над Египтом был поднят крест.

Однако культ животных в Египте был составной ча­стью всеобщего культа природы. Такие же почести воз­давали египтяне деревьям и растениям; самым большим почетом пользовались сикоморы и лотосы, несколько мест было специально отведено под священные рощи. Такие же почести воздавали египтяне и воде; дождь они почитали как «слезы из глаз бога Ра» или как «плач богини Исиды», рядом с храмами создавали «священные озера»; божеские почести оказывали животворной силе Нила, «реки, сотворившей все, что разливается, дабы да­вать жизнь». Богом считали и почву, и ее плодородную силу - «отца Геба»; из неорганической природы более всего почитались заостренные камни, из которых, ве­роятно, возникли бенбенеты[48], или обелиски. Культ при­роды отразился и в оформлении египетских храмов:

колоннам придавали форму стилизованных пальм и свя­зок стеблей лотоса или папируса, нижние части стен украшались растительным орнаментом, внутренность храма уподоблялась ночному пейзажу на Ниле. Обоже­ствлялись и небесные тела, в первую очередь Солнце, культ которого принадлежит к числу самых древних и наиболее распространенных не только в Египте, но и на всем Ближнем Востоке.

Можно дать вполне удовлетворительное объяснение возникновению и распространению всех этих культов. Легче всего это сделать относительно Солнца: люди ви­дели в нем, с одной стороны, загадочную и грозную сти­хию огня, которой все должны страшиться, с другой - источник света и тепла, необходимый всему живому на земле и заслуживающий благодарного поклонения. Что касается культа животных, то одни считали нужным за­добрить крокодилов и змеи, ибо те были опасны; другие обожествляли коров или кошек, ибо те были полезны (кошки главным образом из-за вездесущих мышей);

третьи, наконец, почитали птиц и жуков, ибо те были безвредны. В каждом таком культе существовала своя логика, меньше всего ее в приписывании сверхъестест­венных свойств различным предметам, фетишам и то­темам, но ведь в религии часто встречаешься с вещами, логически необоснованными.

Более сложная проблема - большое количество еги­петских богов и возникновение многобожия; решение этой проблемы оказалось по плечу лишь египтологам нашего века. Роль Колумбова яйца сыграл исторический подход, т. с. изучение эволюции египетской религии от древнейших времен до падения Египта под натиском христианства. Кочевые племена, которые постепенно оседали на берегах Нила, вместе с шатрами и оружием приносили и свои религиозные представления; большей частью они обожествляли животных и растения. Неко­торые из этих культов отмерли, другие удержались и после образования номов, даже после объединения все­го Египта; таким образом, на пороге исторической эпо­хи количество божеств было достаточно велико и со временем еще увеличилось. Одни и те же боги часто имели различные имена; например, бог Солнца как «восходящее Солнце» назывался Хепрер, как «Солнце в зените» — Ра, как «Солнце перед закатом» — Атум;

по-разному назывался в Мемфисе и в Фивах бог, охра­няющий место погребения. Сколько богов создали егип­тяне, трудно сказать. Рамсес II, заключая мир с хетт­ским царем Хаттушилем III, клялся «тысячью египет­ских богов». На этот раз он, кажется, не преувеличивал. В подробных исследованиях о египетской религии, на­пример в книге У. Беджа «Боги древних египтян» (Лон­дон, 1904), мы можем найти около двух с половиной тысяч имен.

Интересно отметить, что в больших религиозных центрах первоначально воздавались почести относитель­но небольшому числу богов. О позднейшем увеличении их числа позаботились жрецы, которые, очевидно, пре­тендовали на то, чтобы обеспечить свои храмы богами со всеми основными функциями, и создавали некие ком­плексы богов, «божественные девятки», «восьмерки» и т. п. Образцовое девятибожие родилось в Оно (Гелиополе). Во главе его стоял бог Солнца и творец всего сущего Атум, за ним следовали его дети Шу (бог Света и Воздуха) и Тефнут (богиня Влаги и Дождя), далее - его внуки Геб (бог Земли) и Нут (богиня Неба), затем две пары его правнуков - Осирис и Исида и Сет и Неф-тида. Все эти родственные пары в соответствии с нра­вами египетских богов (а зачастую и властителей) были одновременно супругами; из их потомков самым зна­чительным был сын Осириса и Исиды Хор. Абидосская группа состояла из семи богов, гермопольская  - из восьми, фиванская - из пятнадцати. Большинство же храмов довольствовалось обычной «божественной трои­цей».

Боги отдельных городов и областей в принципе были равноправны. Но бог столичного города, как правило, имел самый красивый и богатый храм и постепенно ста­новился главным или верховным богом всей страны. Подобные тенденции проявлялись и в общеегипетском масштабе. Первое подтверждение этому находим в на­чальном периоде истории Древнего царства. Когда сто­лицей объединенного Египта стал Мемфис, ведущее положение занял мемфисский бог Птах, а затем под влиянием близлежащего Она (Гелиополя)  тамошний бог Солнца Ра, с которым слился Атум. Усиление могу­щества Гераклеополя при IX и Х династиях укрепили позиции главного гераклеопольского бога Херишефа. В Новом царстве, когда политический центр Египта пе­реместился в Фивы, место верховного бога занял Амон, до этого почти неизвестный, позже, в свою очередь, с ним слился бог Ра. В последние века перед началом нашего летосчисления стал первенствовать александрий­ский бог Серапис, которого создал Птолемей I Сотер, соединивший двух египетских богов (Осириса и Аписа) и трех греческих (Зевса, Асклеппя и Диониса); его культ должен был стать религиозной цепью, призванной приковать к македонской династии ее египетских под­данных. Единого бога, заменившего всех остальных, Египет обрел в середине XIV века до н. э. в результате реформы Эхнатона; хотя культ этого бога был связан с традиционным культом солнца, в конечном счете он, как мы уже знаем, не удержался. Египетская религия с самого начала и до конца была глубоко политеистиче­ской, такой она оставалась и в ту пору, когда уступила христианству. Рухнула египетская религия с поразитель­ной быстротой: ее корни были подорваны греческим влиянием, и в народных массах она, очевидно, давно уже потеряла опору, а на последнем этапе существова­ния - даже в собственных жрецах.

Египетские боги никогда не теряли своей генетиче­ской связи с явлениями природы. Египтяне почитали их либо во всех, либо в избранных животных, растениях и т. д. и именно так их изображали. Человеческое обли­чье эти боги обрели довольно поздно и в основном лишь наполовину. Их статуи и изображения были творениями фантазии, для которой не составляло трудности соеди­нить человеческое тело с головой сокола, льва или кро­кодила, заменить человеческую голову жуком и украсить ее бараньими рогами, придать фигуре бога совершенно неестественную позу. Но одновременно они служат и свидетельством недостатка фантазии, ибо тысячелетия­ми повторяются в неизменных шаблонных формах, без малейшего изменения и похожи друг на друга как две капли воды; это же относится и к божественным сим­волам. Некоторых же богов мы находим в столь неожи­данных подобиях и соединениях, что наш современный разум порой не способен их объяснить.

Например, бога Солнца египтяне изображали в виде красного диска; это просто и ясно. Иногда они обводили этот диск стилизованным телом кобры или придавали ему крылья коршуна, и это легко понять, ибо кобра бы­ла богиней-охранительницей Нижнего Египта, а самка коршуна - богиней-охранительницей Верхнего Египта. Изображали его и в виде летящего сокола, что также можно без труда объяснить; во-первых, солнце стоит высоко, а сокол летает выше других обитающих в Егип­те птиц, во-вторых, сокол был древним символом бога Солнца и света Хора, который был отождествлен с богом Солнца Ра. Но почему его изображали в виде скарабея и почитали в этом подобии? Попробуем разобраться. Во-первых, солнце - шар, движущийся по небу, а по земле подчас движется шар, который толкает или катит перед собой скарабей. Далее - если солнечный шар движется по небу, должна существовать сила, которая является причиной этого движения. И, наконец, когда по земле движется упомянутый шар, то причиной его движения является скарабей. Из этого вытекает, что причина движения солнечного шара -тоже скарабей или - если хотите - его сила. Этот небольшой логиче­ский курбет, как и различие между небесным огнем и навозным шариком, не смущал египтян. Сознание срод­ства скарабея с солнцем объяснялось присущей им ве­рой в то, что и солнце и скарабей рождаются сами по себе. Египтологам потребовалось немало усилий, чтобы установить все эти взаимосвязи; в научных публикациях они объясняют все это несколько сложнее и со ссылками на египетские источники.

Нам известны и другие изображения солнца, напри­мер, в виде маленького мальчика, сидящего на теленке;

судя по надписям, оно якобы подобно маленькому те­ленку с чистой мордочкой, а почему — мы не знаем. Нужно также сказать, что кроме теории, по которой движущей силой солнца является скарабей, египетские теологи создали и другие, более сложные. Согласно наиболее распространенной из них, в распоряжении бога Солнца были две ладьи, с востока на запад он плыл по небу в «дневной ладье», а с запада на восток под землей - в «ночной ладье». При этом его сопровождали различные боги, а сам он каждый час менял свое об­личье: в первый час плавания он был стоящим ребен­ком, во второй час - юношей, сидящим на троне, в третий — грифом на цветке лотоса и т. д.; какое-то вре­мя он имел даже обличье человека с двойным телом на манер сиамских близнецов, да еще с четырьмя бараньи­ми головами... Религиозная фантазия египтян действи­тельно была безграничной.

Как нам известно, богами были и египетские цари - как при жизни, так и после смерти. «Если египтяне пре­вратили в богов крокодилов, змей, жуков, солнце и даже существа, порожденные их фантазией, почему бы им не превратить в богов и своих царей?» Подобное заявление вполне правомерно, однако вопрос стоит не так. Положительный ответ стер бы качественное раз­личие, которое тут существует. Обожествление правите­лей имело прежде всего политическую подоплеку: оно должно было упрочить и поднять авторитет царей и все­го государственного аппарата (включая хозяйственно-административный и податной), который они олицетво­ряли. Царя. который был богом, надо было и слушать­ся как бога; приказ рыть каналы, служить в царской армии, отдавать часть урожая и т. д. в этих условиях становился государственным установлением и божест­венным повелением. Неподчинение такому приказу было равносильно нарушению не только светских, но и пред­писанных богами законов, а бунт против царя рас­ценивался как бунт против бога, что должно было по­влечь за собой самые тяжелые последствия как на этом, так и на том свете. Таким образом, обожествление еги­петского царя освящало его деспотическую власть, а тем самым и бесправие его подданных, помогало веками сохранять существующее общественное устройство и все его классовые противоречия, превращало египетское государство в создание божье и образец совершенства.

Но так же как и при прочих культах, египтяне не были едины и в почитании своих царей. Народные массы не раз восставали против них, а сановники не раз из­бавлялись от царя с помощью топора или яда. Хотя он был «богом, правящим вечно», а они - «самыми бого­боязненными из всех людей».

Из всей египетской религии мы лучше всего знаем ту ее сторону, которая касается представлений о за­гробной жизни. На этот счет в нашем распоряжении имеется несметное множество свидетельств и художест­венные памятники, относящиеся ко всем периодам еги­петской истории. Согласно им, основные представления о загробной жизни у египетского населения сформиро­вались еще в доисторический период, а в последующие тысячелетия они претерпели лишь незначительные изме­нения. Некоторые из этих представлений в различных модификациях перешли в христианство, иудаизм и ислам. Следы их мы да сих пор без труда находим в Египте.

Древние египтяне верили, что смерть означает не ко­нец человеческого существования, а лишь переход в иной мир. В этой вере они не были ни одиноки, ни ори­гинальны, ее источники - жажда жизни и страх перед смертью - свойственны почти всем людям. Но египтяне имели собственные представления о том, как этот иной мир выглядит, и о жизни человека в этом мире, особен­но о том, как умерший человек, несмотря на это, может продолжать жить. И главное, жить вечно, и даже лучше и счастливее, чем на земле.

Загробную жизнь египтяне представляли себе как продолжение земной. Они создали мир, который встре­чает человека за порогом смерти, по образцу и подо­бию нашего мира. Только все в нем было соответствен­но улучшено: поля давали более богатый урожай, а хлеба были в рост человека; на том свете человека ждало обилие еды и питья, а кто тяжко трудился на этом свете, на том исполнял легкую работу или вовсе не работал; у каждого был свой слуга или несколько слуг, в загробном царстве не существовало ни грабите­лей, ни воинов, там царил вечный мир. Крестьянин ос­тавался крестьянином, плотник - плотником, писец - писцом, но каждый из них жил лучше; вельможи и жре­цы были еще богаче. Хотя человека в том мире тоже поджидали испытания и опасности, но у него было го­раздо больше сил для их преодоления. Весь загробный мир был некоей нематериальной репродукцией реаль­ного мира, и мертвые превращались как бы в духов; а сам этот мир находился под нашим, т. е. в преисподней. К этим представлениям египтяне пришли во времена Среднего царства, а ранее они, по всей видимости, по­мещали свой загробный мир над нашим миром, плавали с богом Солнца по небесному океану или жили на немеркнувших звездах. Имеются достоверные свидетель­ства лишь о том, что эти древнейшие представления применимы к загробной жизни царей.

Решение египтянами проблемы жизни человека пос­ле смерти кажется теперь, когда мы можем сопоставить его с религиозными представлениями христиан, иудеев, мусульман (и представителей других верований, не под­вергшихся египетскому воздействию), довольно простым и примитивным. Но для египтян, живших пять, шесть и более тысяч лет назад, это можно считать поразитель­ным открытием. Вероятно, исходя из того, что человек обладает физическими и интеллектуальными способно­стями, они пришли к выводу, что его сущность состоит из двух основ - материальной и нематериальной. Матери­альной основой они считали человеческое тело, немате­риальной - то, что в обычной религиозной терминологии зовется «душой» и что они называли «Ах», «Ба» и «Ка». Со смертью, согласно их представлениям, поги­бает лишь материальная основа человека; нематериаль­ной основы, к которой относится и имя, смерть не ка­сается. Следовательно, «душа» человека может жить вечно» правда, если для этого созданы соответствующие условия.

«Ах», «Ба», «Ка» — довольно сложные понятия, для которых у нас нет точных эквивалентов, ибо они не со­ответствуют нашей системе представлений; даже египто­логи не могут прийти к полному согласию при их истол­ковании. «Ба» означало, вероятно, примерно то же, что «чистый дух», т. е. та часть нематериальной основы человека, которая могла в любое время покинуть мерт­вое тело и могилу и свободно передвигаться куда угод­но. «Ах» представляло («воплощало») духовные силы человека и, видимо, было теснее связано с его телом. «Ка» было самым важным из этих трех понятий, и для его характеристики мы воспользуемся высказываниями нескольких признанных исследователей. Г. Масперо ви­дел в нем «духовного двойника» человека, Дж. Г. Брэстед — «гения-хранителя», Г. Штейндорф — «бодрст­вующий дух», А. Эрман — «жизненную силу», А. X. Гардинер — «духовную сущность». По мнению Я. Черного, это понятие иногда соответствовало нашему понятию «личность» или «индивидуальность», иногда — «душа», «характер», а порой и понятиям «судьба», «положение», чаще же всего и в наиболее широком смысле его можно было истолковать как «дух-хранитель человека». Это «второе я» человека сопровождало его в течение всей жизни, а после его смерти продолжало жить, требовало, чтобы ему делали жертвоприношения в виде продуктов питания и напитков (иначе оно могло погибнуть). Егип­тяне никогда эти три понятия не разъединяли, особенно «Ба» и «Ка», понятие «Ка» они часто использовали и в переносном смысле. «Дом Ка» был одним из названий гробницы; служителем «Ка» назывался жрец, который совершал погребальные обряды; «отправиться к своему Ка» означало «умереть».

Основным условием загробной жизни египтяне счи­тали сохранение тела умершего: для того чтобы человек мог жить после смерти в своей нематериальной сущно­сти, должна быть сохранена его материальная сущность.

Как египтяне пришли к этому убеждению, нам неизве­стно, вероятно, их привели к нему обнаруженные и су­хом песке хорошо сохранившиеся трупы; согласно архе­ологическим исследованиям вера эта утвердилась еще в доисторические времена. Отсюда проистекает развив­шаяся впоследствии особая забота о теле умершего, которая проявлялась прежде всего в двух формах: во-первых, в бальзамировании трупов и, во-вторых, в по­мещении мертвых в надежные гробницы, чтобы оградить их от гиен и грабителей. И тому и другому египтяне уделяли необычайное внимание; ведь если бы с телом умершего что-нибудь случилось, его «Ка», а также «Ба» и «Ах» утратили бы материальную основу существования и человек умер бы и в своей нематериальной сущности, т. е. окончательно. Итак, дорогостоящее и помпезное погребение в Египте выражало не только пиетет по от­ношению к умершему, с которым мы встречаемся у всех народов; оно было обусловлено сложными представле­ниями египтян о загробной жизни; только исходя из этих представлений и можно  понять  подобный обы­чай.

Эти представления египтян и связанные с ними еще более сложные культы обоснованы мифом об Оси­рисе и Исиде. Миф этот очень древний, но литературную форму он обрел только во времена Среднего царства. Европейцам он стал известен еще до расшифровки иеро­глифов, из сочинения Плутарха «Об Осирисе и Исиде» (примерно начало II века н. э.). Сейчас мы имеем и его оригинал, он представляет собой один из эпизодов об­ширного повествования о борьбе богов Хора и Сета за власть над миром. История эта в той форме, в какой она сохранилась, весьма примечательна, она показывает египетских богов в совсем ином свете, чем мы знаем их по молитвам и гимнам. Когда, например, бог Сет угро­жает трибуналу из девяти богов, призванному разрешить его спор с Хором, что он их всех перебьет, никто из них на это не реагирует; судя по всему, такая пустячная угроза никого не испугала. Обман, отсечение рук и го­ловы, выцарапывание глаз и т. д.— обычные действия богов в отношении друг к другу. Однако сейчас нас инте­ресует иное, хотя все сказанное выше характеризует как египетских богов, так и египетских властителей, ибо миф, как правило, отражает реальную картину мира.

Осирис, как мы знаем, был членом «Великой Девят­ки» гелиопольских богов, сыном бога Земли Геба и бо­гини Неба Пут, правнуком Атума. Он стал первым вла­стителем египтян, вывел их из животного состояния, со­общил им навыки крестьян и ремесленников, превратил их в цивилизованных людей. Но могуществу и автори­тету Осириса завидовал его брат Сет. Он тщетно пытал­ся отнять у подданных у брата и, в конце концов, решил его убить. Сет устроил в честь Осириса пир и, когда все уже были возбуждены, предложил ему побиться об заклад, что он не сможет поместиться в большом сунду­ке. Только Осирис лег в сундук, как Сет захлопнул крышку, забил ее гвоздями и с помощью своих прияте­лей сбросил сундук в Нил, а течение унесло сундук в море. Исида узнала об этом преступлении, долго искала и нашла мертвого Осириса. Тогда Сет разрубил труп Осириса на куски и разбросал по всему Египту. Но Иси-да постепенно разыскала, собрала части тела Осириса и с почестями его похоронила; перед тем она властью сво­их заклинаний соединила все части его тела и ненадолго вдохнула в них жизнь, чтобы Осирис оплодотворил ее и оставил потомка. Этим потомком и стал бог Хор, кото­рый после долгой борьбы, проходившей с переменным успехом, наконец победил Сета и в качестве законного наследника Осириса стал править миром. Осирис также не был забыт: верховный бог Атум-Ра послал бога Анубиса, стража мертвых и мест погребения, чтобы тот на­бальзамировал тело Осириса и исполнил обряды, кото­рые обеспечили бы ему вечную жизнь. После заверше­ния обряда Осирис или, точнее, его дух, охраняемый крыльями Исиды, спустился в преисподнюю и стал ца­рем мертвых.

«Воистину, как живет Осирис, так живешь и ты»,— читаем мы надпись в сотнях египетских гробниц. «Воис­тину, как не умер Осирис, так не умрешь и ты. Воистину, как не исчез Осирис, так не исчезнешь и ты». Па протяжении многих тысячелетий этот миф слу­жил египтянам основанием для мумификации тел и га­рантией вечной жизни. Для египетских царей этот миф представлял собой главный аргумент, позволявший им именовать себя «богами, правящими вечно»,— они счита­ли себя воплощением бога Хора на земле и бога Осири­са — в загробном мире.

Мумифицирование усопших было распространено не только в Египте, но нигде оно не совершалось в столь давние времена, в таком масштабе и так успешно: со­хранились египетские мумии, которым свыше пяти тысяч лет, но все же можно определить, что перед нами чело­век; на мумиях трехтысячелетней давности мы даже распознаем черты лица. В музеях мира сейчас находит­ся несколько тысяч мумий, переживших (если так мож­но выразиться) не одно тысячелетие «охоты на мумий» — в древние времена ради драгоценностей и амулетов, за­прятанных среди бинтов, в Средние века и в начале Нового времени ради магической силы, якобы присущей им и защищающей от дурного глаза. Еще в минувшем столетии во многих аптеках Европы продавались кусоч­ки мумий, применяемые против кожных болезней и при переломах.

Удивительная сохранность египетских мумий вызы­вает всеобщее восхищение. Современные мумификаторы не поручатся за то, что даже искусственный климат и регулярный уход за набальзамированным телом позво­лят ему сохраниться более двух-трех поколений. Тщетно мечтают они узнать рецепты своих древнеегипетских коллег, ни один из которых не сохранился. Египтологи могут предоставить в их распоряжение лишь отрывоч­ные сведения, например из папируса Ринда или папи­руса Эберса, где указано, что мумификаторы пользова­лись «водой из Абу» (Элефантины), «щелочными раст­ворами», «нубийскими (эфиопскими) каменными ножа­ми» и т. п., но все это мало чем помогает нынешним мумификаторам. Древние египетские химики, бесспорно, обладали знаниями, которые были бы небезынтересны и сегодняшним ученым-химикам. Но главной причиной сохранности мумифицированных тел являются не неве­домые химические средства, а климатические условия Египта, особенно сухой, раскаленный солнцем воздух, препятствующий размножению микробов. Трупы, най­денные в песчаных ямах на краю пустыни, так же хоро­шо сохранились, как набальзамированные тела, а иногда даже лучше, ибо избежали разлагающего воздействия смол, масел, клейких веществ и других химических сое­динений.

Наиболее подробные сведения о мумификации в Древнем Египте мы получили от Геродота, когда это искусство уже достигло своих вершин. «Для этого постав­лены особые мастера, которые по должности занимаются ремеслом бальзамирования,— пишет он во второй книге своей "Истории", — когда к ним приносят усопшего, они показывают родственникам на выбор деревянные рас­крашенные изображения усопших. При этом мастера называют самый лучший способ бальзамирования, при­мененный при бальзамировании того, кого не подобает в данном случае называть по имени. Затем они предла­гают второй способ, более простой и дешевый, и, нако­нец, третий — самый дешевый. Потом опрашивают (родных), за какую цену (и каким способом) те желают набальзамировать покойника. Если цена сходная, то родственники возвращаются домой, а мастера остаются и немедленно самым тщательным образом принимаются за работу».

Мумификация по первому классу осуществлялась с большой тщательностью. «Сначала они извлекают через ноздри железным, крючком мозг. Этим способом удаля­ют только часть мозга, остальную же часть — путем впрыскивания (растворяющих) снадобий. Затем делают острым эфиопским камнем разрез в паху и очищают всю брюшную полость от внутренностей. Вычистив брюшную полость и промыв ее пальмовым вином, ма­стера потом вновь прочищают ее растертыми благово­ниями. Наконец, наполняют чрево чистой растертой мир­рой, касией и прочими благовониями (кроме ладана) и снова зашивают. После этого тело на 70 дней кладут в натровый щелок. Больше 70 дней, однако, оставлять тело в щелоке нельзя. По истечении же этого 70-дневного сро­ка, обмыв тело, обвивают повязкой из разрезанного на ленты висона и намазывают камедью (ее употреб­ляют вместо клея). После этого родственники берут тело назад, изготовляют деревянный саркофаг в виде чело­веческой фигуры и помещают туда покойника. Положив в гроб, тело хранят в семейной усыпальнице, где ставят гроб стоймя к стене.

Таким способом богачи бальзамируют своих покойни­ков. Если родственникам из-за дороговизны (первого) приходится выбирать второй способ бальзамирования, то (мастера) поступают вот как. С помощью трубки для промывания впрыскивают в брюшную полость покойни­ка кедровое масло, не разрезая, однако, паха и не извлекая внутренностей. Впрыскивают же масло через задний проход и затем, заткнув его, чтобы масло не вытекало, кладут тело в натровый щелок на определенное число дней. В последний день выпускают из кишечника ранее влитое туда масло. Масло действует настолько сильно, что разлагает желудок и внутренности, которые выходят вместе с маслом. Натровый же щелок разлагает мясо, так что от покойника остаются лишь кожа да кости. Затем тело возвращают (родным), больше уже ничего с ним не делая.

Третий способ бальзамирования, которым бальзами­руют бедняков, вот какой. В брюшную полость вливают сок редьки и потом кладут тело в натровый щелок на 70 дней. После этого тело возвращают родным»[49].

 

 

Мумификация по изображению на гробе Джедбастетиунфаха (Поздняя эпоха). Наверху усопший на столе для бальзамирования (столу придана форма льва), перед ним бог Анубис и жрецы. Внизу бальзамирование натроном и кедровым маслом

 

Хотя об этом и не очень приятно читать, но необхо­димо отметить, что в процессе бальзамирования трупы подвергались различным   манипуляциям. Например, обычно волосы на голове коротко стригли, оставляя их только женщинам, при мумификации первого класса завивая, в остальных случаях склеивая. Глаза зашива­ли, но, дабы мертвый мог видеть, в глазные ямки клали самоцветы. Чтобы тело, освобожденное от внутренностей, не сплющивалось, наполняли его песком, опилками и ру­лонами полотна, пропитанного смолой; по остаткам такого «наполнения» путем химического анализа удалось установить сорта различных трав и лука. Внутренности хранили в так называемых канопах (Канобос — грече­ское название портового города, расположенного на месте нынешнего Абукира; отсюда торговцы древностя­ми еще в античную эпоху вывозили эти сосуды в Евро­пу). Помещались они в четырех канопах —отдельно печень, легкие, желудок и кишки, каждый имел крышку в виде одного из четырех сыновей бога Хора. Сердце покойного не трогали; по убеждению египтян, оно управ­ляло всей телесной и духовной жизнью человека, было «его собственным внутренним богом», и, следовательно, мертвый не мог обойтись без него в царстве Осириса. От смерти до погребения, как свидетельствует Геродот, проходило семьдесят дней, которые нужны были не толь­ко для вымачивания тела в содовой щелочи. Согласно египетским источникам, столько времени требовалось Осирису и, естественно, каждому мертвому для воскре­шения к новой жизни. Этот срок определили сами боги; он соответствовал периоду от захода до восхода над Египтом звезды Сириус.

Но мумификация не просто некий химический про­цесс, одновременно это и религиозный обряд. Помимо бальзамировщиков в нем принимали участие и предста­вители различных жреческих специализаций: «писцы богов», «помощники Анубиса», «надсмотрщики над ис­кусством (бальзамирования)» и прежде всего «жрецы-чтецы», декламировавшие над покойным предписанные обрядом тексты из священных книг. Особое внимание уделялось обертыванию трупа: бинты из тонкого полотна достигали в длину иногда сотни метров, и между отдель­ными слоями согласно строгим правилам помещались амулеты. Над сердцем клали каменного скарабея («сер­дечного скарабея»), на пальцы надевались трубочки, грудь прикрывали охранной дощечкой («пекторалем»), а лицо — пластической маской, которая передавала, несмотря на стилизованность, какие-то индивидуальные черты умершего (а иногда представляла собой и его точный портрет); среди амулетов обязательно должны были присутствовать «столб прочности» (по-египетски «джед») и «символ жизни» (анх, форма которого до сих пор сохранилась в коптском кресте). Только после всего этого покойника клали в гроб. Точнее, в первый гроб, имевший форму мумии. Этот гроб ставился во вто­рой, тот, в свою очередь, в третий, а то и в четвертый, и все они затем помещались в каменный саркофаг, уже приготовленный к тому времени в гробнице.

 

 

Канопы — сосуды для внутренностей, вынутых при мумификации тела. Пробки имеют обличье «четырех сыно­вей бога Хора», т. е. Имсети (с человеческой головой), Хепи (с головой павиана), Кебехсенуфа (с головой со­кола) и Дуамутефа (с головой собаки)

 

Такая мумификация обходилась недешево; дороги были амулеты, нагрудные дощечки и лицевые маски, дорога была красочная роспись, которой украшали каж­дый гроб, дорого стоило и само погребение. «Самый луч­ший», самый дорогой способ бальзамирования с соответ­ствующим погребением мог позволить себе лишь вель­можа или богач, «самый дешевый» — низший чиновник. Человеку же из народа приходилось довольствоваться лишь естественной мумификацией в сухом песке и гро­бом из досок или тростника. А то, что делалось с телом умершего царя, переходит все границы человеческого разума.

Говоря о мумификации, нельзя не упомянуть о том, что так же бальзамировались и священные крокодилы, змеи, птицы, быки (в Мемфисе до сих пор сохранился стол, на котором совершалась их мумификация). Рент­геновские снимки некоторых неповрежденных мумий по­казали, что иногда так мумифицировалось даже «абсо­лютное ничто». Вероятно, это были символические мумии людей, утонувших в Ниле или погибших в сражениях, а может быть, и фальшивые мумии — приманка дли грабителей гробниц. Забота о сохранении тела была в Древнем Египте поистине безграничной.

Мумии властителей эпохи Древнего и Среднего царств, интересующие нас более всего, не сохранились. Но нам известны мумии многих фараонов эпохи Нового царства, в том числе и таких могущественных и прослав­ленных, как Тутмос III, Сети I, Рамсес II и Мернептах. Обнаружены они были при драматических обстоятель­ствах в июне 1881 г., когда представители Службы древ­ностей и местные власти совместными усилиями застави­ли заговорить главу семейства грабителей гробниц, некоего Абд эль-Расула из Курны, на след которого слу­чайно удалось напасть, и узнали от него место укрытия этих мумий. Сорок неповрежденных мумий царей и их приближенных нашел, спустившись в глубокую пещеру близ Дейр-эль-Бахри, ассистент Масперо Эмиль Бругш. Собственное судно Египетского музея доставило их в Каир, где они находятся в настоящее время.

«Корабль с царственным грузом сразу же по окон­чании погрузки отплыл в Булак,— пишет о последнем пути знаменитых мумий Масперо. — И тут мы стали сви­детелями необычайного зрелища. Между Луксором и Куфтом по обоим берегам Нила сотни феллахов сопро­вождали судно, женщины распустили волосы и вымаза­ли лица глиной, их жалобное пение доносилось к нам издалека, мужчины стреляли из ружей в честь мертвых царей своих предков... Еще жив Египет, видевший в своих властелинах богов».

Неужели Египет все еще видел в фараонах богов? В конце второго тысячелетия нашего летосчисления так же, как в начале второго тысячелетия до нашего лето­счисления? В Каире Масперо пришлось изменить свою точку зрения. Дело в том, что портовый таможенник отказался пропустить груз. Он не знал, по какой статье тарифного кодекса взять за него пошлину. Масперо объяснил, что это мумии древних фараонов.

«К черту фараонов и их мумии! У меня на них нет таксы!» Лишь получив изрядный бакшиш, таможенник согласился осмотреть ввозимые предметы. Затем он об­ложил их пошлиной по статье, которая показалась ему наиболее подходящей: как за сушеную рыбу.

Итак, посредством мумификации сохранялась мате­риальная основа человека, целостность которой, соглас­но верованиям древних египтян, была предпосылкой дальнейшего существования его нематериальной основы. Спустя семьдесят дней после смерти покойник восставал к новой жизни (что тем временем делали его «Ка» или «Ба» и «Ах», мы не знаем) и мог отправиться в страну вечности. Правда, при условии, что его правильно похо­ронили с соблюдением всех предписанных обрядов, ус­тановленных еще в доисторические времена. Судя по всему, египтяне считали погребение важным делом.

Не приходится завидовать египтянину, отправляю­щемуся на тот свет. Дух древнего грека или римлянина попадал туда без всяких затруднений, особенно если у него был обол для Харона, перевозчика через реку Стикс; душа христианина или мусульманина сразу воз­носится на небо. Египтянину же, чтобы попасть на тот свет, приходилось преодолевать настоящую полосу пре­пятствий, изобилующую поворотами, ухабами, коварны­ми ловушками, где на каждом шагу подстерегала опас­ность второй смерти. Со времен Древнего царства, когда путь этот вел к звездам, до нас дошли и могут служить источником информации «Тексты пирамид». Если верить им, нелегко пришлось даже царю Унису, хотя заранее было известно, что он достигнет цели. «Небо посылает дождь, звезды гаснут, лучники бегают в смяте­нии, кости богов трясутся. Плеяды молчат, видя, как поднимается Унис, дух, тот, что есть бог... самый боже­ственный из всех богов». Представления египтян времен Среднего царства о пути на тот свет известны нам по «Текстам саркофагов», в некоторых записях—надежно­сти ради—имеется описание «обеих дорог», т. е. к звез­дам и в преисподнюю, да еще с картой того света. Боль­ше всего подобных сведений сохранилось со времен Но­вого царства: в «Книге мертвых», часто с богатыми иллюстрациями, в специальной «Книге о вратах», через которые мертвый должен пройти, в «Книге о подземных пещерах», которых мертвый должен благополучно из­бежать, и, помимо всего прочего, в содержащей весьма конкретные инструкции «Книге о том, что есть в ином мире».

В этих произведениях не только заключен перечень опасностей, ожидавших мертвого на том свете, но и даны указания и советы, как их преодолеть. Кроме того, в них приведены гимны, исполнив которые перед теми или иными богами он мог снискать их расположение; титулы всех богов, дабы он не допустил ошибки, обращаясь к ним: указания, как убивать подземных крокодилов и змей; советы, как обойти сети подземных рыбаков; спи­ски имен стражей всех врат, дабы покойный мог загово­рить с ними, как со своими добрыми знакомыми; перечни всех их слабостей. Были в них магические заклинания, посредством коих мертвый мог обезвредить своих вра­гов, а сам обратиться в кого пожелает. Словом, в них было «все, что может пригодиться» во время пути на тот свет и жизни там по представлениям жрецов, мудро установивших это и возвещающих открывшуюся им ис­тину прочим людям.

В качестве иллюстрации того, каким сложным был путь в иной мир и насколько беспомощным оказался бы мертвый без таких руководств, приведем отрывок из «Книги мертвых», изданной Лепсиусом в 1842 г. «Иди, входи во врата эти чертога обоюдной правды,—читаем мы вступление к торопливому обмену вопросами и отве­тами в 125-й главе,—ты знаешь нас.

— Пусть идет! — говорят они мне.

— Кто ты? — говорят они мне.

— Как имя твое?

— Я — растущий под лотосом и находящийся в мас­лине, вот имя мое.

— Иди немедленно! — говорят они мне. Я прошел по северному городу маслины.

— Что ты видел там?

— Бедро и голень.

— Что ты сказал им?

— ,,Я видел ликование в стане врагов".

— Что они тебе дали?

— Пламя огня и кристалл.

— Что ты сделал с этим?

— Я зарыл их на берегу бассейна правды, как вечер­ние вещи.

— Что ты нашел там на берегу бассейна правды?

— Жезл из кремня — "податель дыхания" — имя его.

— Что ты сделал с огнем и кристаллом после того, как ты похоронил их?

— Я возгласил. Я вырыл их. Я загасил огонь. Я со­крушил кристалл. Я создал озеро»[50].

 

Если умерший египтянин успешно завершал этот муть, если он знал названия карнизов всех врат и они его пропустили, если он знал названия порогов всех врат и они его пропустили, если он знал названия правой и ле­вой стороны дверного оклада всех врат и они его пропу­стили и т. д., то он попадал в чертог Обеих истин, служив­ший местом «последнего суда». Посреди чертога сидел на троне сам бог Осирис, по обе его руки стояли богини Иснда и Нефтида, а перед ними располагался трибунал из сорока двух богов; если речь шла о значительном ли­це, являлся и бог Солнца Ра, занимавший место верхов­ного судьи. В распоряжении трибунала был «детектор лжи» в виде весов; на одной чаше весов лежало сердце умершего, а на другой — страусовое перо богини истины и справедливости Маат. По одну сторону весов стоял бог правосудия и искусства письма Тот с головой ибиса, по другую—сидело чудовище Амемит с телом гиены и бегемота, львиной гривой и пастью крокодила; имя ее в переводе означает «Пожирательница». Умершего вво­дил в зал бог мертвых и страж мест погребения Анубис, у которого было человеческое тело и голова шакала. После соответствующих обрядов начинался суд. Он по­ходил на суд инквизиции, ибо члены трибунала были одновременно судьями и следователями (очевидно, та­кая же судебная система существовала в Древнем Египте). Но весы обеспечивали «объективность» и «справед­ливость» приговора; при ложном ответе чаша с сердцем («совестью») умершего шла вверх, ибо оказывалась легче щетины. Каждый из присяжных заседателей-богов зада­вал один вопрос, на который умерший благодаря жре­цам заранее знал правильный ответ. Протокол вел бог Тот. Взвесив все «за» и «против», Осирис (или сам Ра) выносил приговор. Если приговор был благоприятным, умерший мог вступить в царство Осириса; в противном случае он заканчивал свое существование в утробе Пожирательницы.

Запись вопросов и ответов на «последнем суде» яв­лялась образцом «правил жизни» и представляла собой моральный кодекс древних египтян. Ответы всегда должны были иметь негативную форму, ибо подсудимый в принципе считался виновным (так же, вероятно, как и в земном суде до правовых реформ, введенных в Егип­те греками и римлянами). Приведем некоторые из них:

«Я не причинил зла людям. Я не мучил животных. Я не убивал скот, предназначенный для жертвоприношений. Я не совершал ничего дурного в священном месте. Я не старался узнать то, что должно остаться тайным... Я не богохульствовал. Я не провинился перед богами... Я не совершал насилия над бедным. Я не оговаривал слугу [раба] перед его хозяином. Я никого не оставил голод­ным. Я никого не заставил плакать. Я никого не убил. Я ни к кому не подсылал убийц. Я никому не нанес ран [причинил боли]. Я не подменял меру зерна. Я не подменял меру для измерения полей. Я не заставлял обманом опускаться чашу весов. Я не заставлял обманом колебаться язычок весов... Я не отнимал молока у ре­бенка... Я не задерживал в оросительном канале воды, которая должна была течь [на чужое поле]. Я не гасил [жертвенного] огня, когда он должен был гореть. Я не уводил скот с поля богов. Я не вставал на пути процес­сии бога». Все это мертвый должен был произнести дважды: первый раз весь текст сразу, второй — отвечая на вопросы судей. В обоих случаях в конце он должен был четырежды воскликнуть: «Я чист!»

 

 

Если в чертоге Обеих истин все завершалось благо­получно, Осирису представляли умершего и он разре­шал вновь прибывшему жить в своем царстве. Но и это еще не означало, что все испытания позади. Царство Осириса не было ни греческим или римским элизиумом[51], ни тем более христианским или мусульманским раем. Как мы знаем, это был увековеченный и увеличенный мир Древнего Египта, не какой-нибудь антимир, где бы зло превращалось в добро, а страдание — в наслажде­ние. Хотя умерший мог там жить лучше, чем на этом свете, но ему приходилось о себе заботиться. Львы там были еще грознее и страшнее, крокодилы еще зубастей и прожорливее, змеи и скорпионы еще ядовитее; поэтому оставшиеся в живых близкие клали ему в гроб упомяну­тую книгу с указаниями, как защищаться. Было там и место казней, напоминавшее бойню, где отрубали голо­вы врагам богов, а ведь умерший мог туда ненароком забрести; на случай, если бы он там лишился головы (или если бы оказалась поврежденной его мумия), в могилу клали запасную голову из известняка. Он мог утратить там земную память и даже забыть свое имя, перестав существовать как личность; на этот случай между бинтами мумии помещали запасной орган памя­ти — каменное сердце в виде скарабея.

Если умершему не удавалось счастливо избежать этих и многих других опасностей, он мог даже умереть, несмотря на то что его мумифицированное тело пребы­вало в целости и сохранности. Эта вторичная смерть яв­лялась уже окончательной и бесповоротной, и следстви­ем ее становилось полное небытие человека.

 

 

«Последний суд». Слева бог Анубис приводит умершего к «весам справедливости», рядом с ними Анубис и «Великая пожирательница» Амемит, справа бог Тот в роли писца. По изображению на гробнице Хунефера (XX династия)

 

 

Царство Осириса не было раем и в том смысле, что не освобождало от необходимости работать.

Надсмотрщик мог послать умершего жать хлеба или перевозить песок с одного берега на другой; и на том свете надсмотрщик был могущественнее обычного смерт­ного. На этот случай в могилу клали заместителя или раба в виде статуэтки — «ушебти» («ответчик»), которая на приказ надсмотрщика откликалась: «Я здесь!» — и выполняла за усопшего всю необходимую работу. В каждой могиле можно было найти несколько таких ста­туэток: если покойный боялся перетрудиться или хотел похвастать перед другими умершими большим числом своих рабов, он запасался на каждый день года статуэт­кой, а то и не одной. Сейчас нам известны десятки ты­сяч таких статуэток (не считая подделок, часто доволь­но удачных) из камня, глины, фаянса, дерева, и многие из них представляют собой настоящие произведения искусства. Но столь же очаровательны и неумелые «ушебти» бедняков, единственные слуги тех, кто всю жизнь служил другим.

 

 

Священные символы и амулеты. Наверху крылатый солнечный диск с двумя царскими кобрами — символом защиты. Внизу слева направо: столб джед (символ устойчивости и постоянства), свя­щенный скарабей, крест анх (символ жизни) и ушебти (символи­ческий слуга умершего)

 

Раз мертвому (или, точнее, его «Ка») предстояло жить в царстве Осириса, ему была необходима одежда, чтобы не ходить голым, миска — чтобы не есть с зем­ли, постель — чтобы не спать в пыли; ему нужны были любимые вещи, он нуждался в пище и питье. Все эти потребности должны были удовлетворяться согласно его земным привычкам, высокородный господин не мог не отличаться от крестьянина, военачальник — от вои­на, первая дама гарема — от служанки, царь — от всех своих подданных. Кроме того, каждый умерший дол­жен был иметь возможность навещать своих потомков и родственников, иначе его жизнь на том свете не много­го бы стоила. Хотя он был духом, все его потреб­ности надо было обеспечивать материально, т. е. погре­бальной утварью и жертвоприношениями; только тогда дух мог воспользоваться их нематериальной сущностью. Если ему чего-нибудь не хватало, он мор, произнеся ма­гическое заклинание, оживить изображения жертвенных даров, украшавших гробницу, и притом сколько угодно раз. Таким образом, практически он мог «жить» вечно.

Заботиться о погребении, погребальной утвари и жертвоприношениях было священной обязанностью по­томков и родственников. Однако эта дорогостоящая обя­занность обычно была облегчена: еще при жизни чело­век заказывал себе гробницу и приобретал значитель­ную часть погребальной утвари, а в завещании выделял из своего имущества фонд для покрытия расходов на жертвоприношения. Все эти заботы как бы подтвержда­ли слова греческого автора, что «жизнь египтянина сос­тояла в приготовлениях к смерти».

Разумеется, в Египте всегда было достаточно людей, видевших смысл жизни отнюдь не в приготовлениях к смерти. Как мы знаем из их письменных свидетельств, одни прежде всего стремились «заслужить расположе­ние правителя», другие «заботились о приумножении своего имущества», третьи «старались не делать боль­ше, чем приказано», или только «спокойно дожить до ста десяти лет». Многие наверняка руководствовались советами, которые были явным выражением гедониз­ма[52]. «Предавайся радостям, не думай о заботах»,— чи­таем мы в произведении, созданном, вероятно, еще во времена Древнего царства. «Пользуйся своим достоя­нием с веселой мыслью, ни в чем себе не отказывай», — читаем в папирусе Первого переходного периода. «Весе­лись, гони от себя мысль, что когда-нибудь станешь сверкающим духом! Радуйся, пока ты здесь! Ни одну прекрасную вещь не возьмешь с собой на тот свет, и нет оттуда дороги назад!» — читаем  мы в стихотворении времен Среднего царства. Вопреки религиозному ярму и деспотическому произволу, вопреки гнету всякого ро­да повинностей и политического бесправия древние египтяне считали целью жизни саму жизнь.

Но каких бы взглядов на земной и потусторонний мир ни придерживались египтяне, на всякий случай они старались надежно обеспечить свое посмертное суще­ствование, по крайней мере те из них, у кого на это были средства. Об их жилищах вы знаем лишь по изо­бражениям и то не слишком точно; исчезли не только хи­жины бедноты, дома представителей средних слоев, но и царские дворцы. Греки, хорошо знавшие  обычаи египтян, с удивлением констатировали, что своим зем­ным обиталищам они уделяли куда меньше внимания чем гробницам, и этим отличались от всех остальных народов. Мы верим этому, помимо всего, и по той при­чине, что традиция сооружать внушительные гробницы сохранилась. И не только у коптов, но и у мусульман в чем можно убедиться, прогуливаясь, например, по каирскому «Городу мертвых».

Обряд снаряжения покойника в посмертный путь присущ многим народам древности, но, за исключением могил властителей, обычно все ограничивались скром­ными дарами. Египтяне же одаривали своих умерших настоящим богатством, стоимость «приданого» покой­ника, насколько можно судить по нескольким нетрону­тым гробницам или сохранившимся остаткам, огромна. Экономистам трудно понять, как хозяйственная систе­ма древних египтян могла выдержать омертвление столь большого количества живого труда для такой в конечном счете непродуктивной цели, и видят в этом одну из причин замедленного развития производитель­ных сил в Египте. Археологи же этому только рады; без посмертного снаряжения усопших они бы не имели материальных свидетельств того, как удовлетворяли свои потребности живые. А главное — без художест­венных сокровищ, найденных в египетских гробницах, сейчас было бы беднее все человечество.

Следовательно, гробницы древних египтян — место хранения не только мумифицированных тел, но и не­сметных богатств. Они были складами драгоценных блюд и ваз из алебастра, статуэток и украшений из порфира, предметов роскоши из золота и драгоценных камней. Ныне мы можем лишь туманно себе предста­вить, какие сокровища составляли посмертное «прида­ное» царей. Даже после открытия гробницы Тутанхамона!

Естественно, богатство привлекает воров. В могилах

бедняков можно найти разве что какую-нибудь миску или статуэтку «ушебти», эти могилы охраняла их соб­ственная убогость. Гробницы богачей надо было надеж­но защищать. Эти места последнего отдохновения пре­вращали в сейфы, а гробницы властителей — в настоя­щие крепости.

 

Глава VII

КАК РОДИЛАСЬ ПИРАМИДА

 

Зачарованные головокружительными глубинами тех далеких веков, когда вырастали пирамиды, мы подчас забываем, что это постройки не первой, а довольно зрелой стадии эволюции египетского общества. Мону­ментальная архитектура не возникает, как утвержда­лось ранее, «в начале развития той или иной культуры», «в момент, когда варварский народ неожиданно осозна­ет себя и свою силу». Сказанное нами относится в рав­ной мере как к пирамидам, так и к готическим кафед­ральным соборам, романским базиликам, римским амфи­театрам, греческим храмам и т. п., а также к вавилон­ским зиккуратам. Строительство таких значительных сооружений невозможно без столетиями накопленного опыта, без использования и преодоления традиций, соз­дания экономических, технических, организационных и идеологических предпосылок.

Когда первые научные исследователи Египта удосто­верились в правоте античных авторов, утверждавших, что пирамиды — это гробницы царей, они задумались, как же египтяне хоронили своих властителей до появле­ния пирамид. Они, конечно, не считали, что эти пра­вильные геометрические пирамиды из камня, достигаю­щие колоссальных размеров, возникли «ни с того ни с сего, точно вулканические острова в море», что в своих геометрических очертаниях они «выкристаллизовались из песчаных барханов пустынь». Еще Виз и Перринг подозревали, что ступенчатая пирамида — «предвари­тельная ступень» истинной пирамиды. Шампольон и Розеллини нашли много точек соприкосновения между царскими и прочими гробницами, они пытались даже найти нечто общее между пирамидами в Гизе и скаль­ными гробницами в Долине царей. В этот период пер­вых открытий ближе всех подошел к истине Лепсиус, обнаруживший связь между пирамидами и окружающи­ми их гробницами сановников, которые тамошние арабы называли мастабами, т. е. так же, как массивные глиня­ные «скамьи» перед крестьянскими домами. И вот Лепсиус высказал мысль, что в таких мастабах (этот тер­мин был принят и египтологией) египтяне прежде хоро­нили царей; естественно, эти царские мастабы были больше по размерам и ради внушительности и пущей безопасности укрыты каменными платформами-крыш­ками. Из этих-то громоздящихся одна на другую, все уменьшавшихся платформ и возникла, по его мнению, «ступенчатая мастаба», каковой он считал пирамиду Джосера в Саккара, а уже из нее впоследствии разви­лась «истинная» пирамида. Позднейшие исследования, откорректировав и дополнив эту теорию, в основном подтвердили ее.

Однако реальное доказательство того, что пирамиды возникли из мастаб, наука получила лишь в середине нашего века. Оно принадлежит британскому археологу У. Б. Эмери, который в 1935 — 1956 гг. вел широкое об­следование захоронения в Саккара и обнаружил там ряд мастаб, относящихся к архаической эпохе. Все они были из кирпича и различны по размерам; одну из самых больших, хотя она и была в плачевном состоянии, срав­нительно нетрудно было реконструировать. Она пред­ставляла собой срезанную пирамиду высотой примерно 5 метров, площадь ее в основании равнялась 28х14 квадратным метрам, наверху —14Х7 квадратным мет­рам. Первоначально эта пирамида имела примерно двадцать невысоких ступеней и ограждение в виде пяти­метровой стены с расположенными через правильные промежутки выступами. Она весьма напоминала ступен­чатую пирамиду Джосера, и невольно возникала мысль, что архитектор пирамиды Джосера взял ее за образец. Позднейшее ее обследование подтвердило предположе­ние Эмери: перед ним была мастаба не какого-нибудь сановника, а самого царя, а именно Хора Анджиба, пер­вого царя, упоминаемого в «Саккарском списке», кото­рый, как царь «Верхнего и Нижнего Египта», звался Мербиап (Миебидос) и, согласно «Абидосскому списку» и Манефону, был шестым правителем I династии!

Зрелая архитектура мастабы Анджиба свидетельст­вует о том, что постройка, вне всяких сомнений, следствие длительной эволюции, доказательства чему мы находим тут же, поблизости: в более ранних и более простых гробницах архаической эпохи. Эмери различал их, во-первых, по общественному положению их вла­дельцев, т. е. гробницы царей и членов их семей, гроб­ницы высших и низших сановников, чиновников, ремес­ленников и т. а., и, во-вторых, по возрасту, причем раз­личал шесть стадий с постепенными переходами. Ста­рейший архитектурный прототип мастабы Анджнба он открыл в захоронении царицы Хернейт: почти такая же небольшая оградительная стена, но наземная часть гробницы меньше и без явных следов ступеней. Откры­тие этой гробницы привело его к самому порогу исто­рии Египта: царица Хернейт была женой царя Джера, преемника царя Аха, или Нармера, отождествляемого с объединителем Египта Мени...

 

 

Царские мастабы архаической эпохи. Слева разрез и горизонтальная проекция гробницы царицы Хернейт, справа гробницы царя Анджиба (по Эмери)

 

 

Поиски прообраза пирамид в Саккара имели свою причину: здесь, на месте некрополя главного города Древнего царства Мемфиса были воздвигнуты первые пирамиды, значит, здесь же должны были находиться и постройки, впоследствии развившиеся в них. В поль­зу этого говорило изучение других мест захоронений, которое принесло немало неожиданных результатов. В Абидосе на кладбище древней столицы Тиса (Типа) бьпи обнаружены гробницы нескольких царей I и II ди­настии, среди них Аха, Джера, Джета, Удиму (Дена) и Каа. Однако гробницы тех же царей были обнаружены и идентифицированы египтологами и в Саккара. Как могло случиться, чтобы один человек, пусть даже царь. был похоронен сразу в двух местах? А поскольку похо­ронен он все-таки в одном месте, то зачем повелел вы­строить две дорогие гробницы с роскошным погребаль­ным инвентарем? В которую из них он был помещен после смерти? Египтологи не имеют однозначного от­вета на эти вопросы. Большинство из них полагают, что параллельное строительство двух гробниц было выра­жением известной «раздвоенности Египта», египетский царь был владыкой Верхней и Нижней земель, был но­сителем короны Верхнего и Нижнего Египта и т. д. Значит, и могилы он должен был иметь в Верхнем и Нижнем Египте. Другие ученые объясняют это стрем­лением египтян быть похороненными близ гробницы Оси­риса (вернее, места захоронения его головы), которая, согласно мифам, находилась в Абидосе, и если они не могли иметь там подлинной гробницы, то велели вы­строить (когда имели на то средства) хотя бы символи­ческую «пустую» гробницу (кенотаф) или соорудить надгробную плиту с царским именем (стелу). Но все ученые сходятся на том, что эти цари были похоронены в Саккара, на кладбище столицы объеди­ненного Египта, а в Абидосе были всего лишь их сим­волические гробницы. Правда, с уверенностью этого ут­верждать нельзя, ибо пока ни одной мумии не найдено.

И раз уж мы коснулись вопросов, на которые нет достаточно определенных ответов, подумаем еще вот о чем: правильно ли в поисках исходной точки всех пира­мид останавливаться на мастабах Анджиба и Хернейт? Не следует ли пойти еще дальше и искать ис­ходную точку в гробницах, предшествовавших мастабам? В гробницах не владык и сановников, а простых египтян? Ведь мастабы относятся уже к исторической эпохе существования Египта, а есть ведь могилы еги­петских земледельцев и оседлых охотников, которые на многие столетия древнее...

Насколько можно судить по раскопкам, могилы про­стых египтян на склоне доисторической эпохи в большинстве своем были двух типов. Земледельцы Нижнего Египта хоронили мертвых в своих жилищах, позже строили для них на краю деревни кирпичные «дома мертвых» с наклонными стенами. В Верхнем Египте удерживалась традиция древних «кочевых» захороне­ний: мертвых укладывали в ямы и прикрывали песком, обожженным камнем, позже стали строить гробницы из кирпича. Элементы обоих захоронений соединились поз­же в мастабе.

Таким образом, старейший из известных типов еги­петских могил — яма в песке с песчаной насыпью, ук­репленной каменной кладкой. Возможно, именно здесь и надо искать зачатки развития способа захоронения, обретшего в конце концов вид каменного холма, назван­ного «пирамидой»?

Во всякой случае, такая возможность не исключена. Ведь начало почти всегда бывает скромным.

Мастабы, прямые предшественницы пирамид, бы. т гробницами представителей привилегированных классов египетского общества. В древнейшие времена их пове­левали строить цари, позднее лишь сановники и видные особы. Мы знаем несколько сотен таких мастаб, доволь­но прилично сохранившихся; сооружали их не только до пирамид и одновременно с ними, но и после.

Исследователи Египта с самого начала уделяли мастабам большое внимание; их изучению отдано го­раздо больше времени и усилий, чем изучению пира­мид. К сожалению, такое внимание уделяли им не толь­ко исследователи, но и грабители, опередившие ученых на тысячелетия, и тем не менее именно в мастабах най­дено наибольшее количество тех свидетельств о жизни древних египтян, которыми ныне располагает наука. Гробницы правителей преимущественно дают информа­цию о политических событиях и воинских походах, прав­да не всегда объективную. Захоронения простых египтян сообщают нам мало сведений, они подтверждают лишь общеизвестный факт — существование в египетском об­ществе классовых противоречий. Могилы слуг и рабов чрезвычайно убоги, кроме того, их обнаружено весьма мало. Мастабы служат для нас главным источником сведений об условиях существования различных классов, и прежде всего народных масс. Без них мы бы ничего не знали о буднях Египта, которые не вошли в исто­рию.

 

 

Разрез мастабы. Слева молельня, посредине шахта, ведущая в подземную часть с камерой и саркофагом

 

Мы можем подразделить мастабы на несколько ти­пов — по месту и времени их возникновения и по об­щественному положению их владельцев. Старейшие мастабы строились из кирпича-сырца в виде массивных плит с наклонными внешними стенами; их форма свиде­тельствует о происхождении от захоронений Верхнего Египта с могильной насыпью. Более поздние мастабы строились в форме жилища, т. е. как в Нижнем Египте, и начиная с IV династии преимущественно из камня. При­том оба эти типа сближались по своему внешнему виду и постепенно увеличивались в размерах; многие из мастаб действительно превратились в «скамьи для ве­ликанов» или «дворцы мертвых». Некоторые из них мы уже встречали на своем пути, например мастабы Чи, Птаххотепа, Мерерука, Птахшепсеса; самая большая из всех найденных до сих пор мастаб, как показали по­следние раскопки чешских археологов в Абусире, при­надлежит как раз Птахшепсесу (она состоит более чем из 40 помещений). Однако эти мастабы относятся к временам V и VI династий, т. е. к тому периоду, когда уже давно строились пирамиды, и потому на эволюцию строительства пирамид они не повлияли.

Основная архитектурная концепция мастаб, невзи­рая на разнообразие их типов, одинакова. В туристских путеводителях обычно утверждается, что мастабы сос­тоят из двух основных частей — наземной и подземной. Но египтологи, исходя из функции мастаб, т. е. из тре­бований, предъявлявшихся к ним египтянами, различа­ют в них три части. Первая часть — это помещение, куда кладут умершего, т. е. подземная погребальная камера, следующая часть—помещение, где складывали вещи для загробной жизни, т. е. склад погребальной утвари, и, наконец, третья представляет собой помеще­ние для заупокойного ритуала, т. е. молельню. Кроме того, в мастабах имелся и ряд других присущих им признаков, например шахта для доставки усопшего в погребальную камеру, замыкающие и предохранитель­ные приспособления, кладовые и т. п., а часто и огра­дительная стена.

Каждая   мастаба — оригинальное   архитектурное произведение. Среди всех сохранившихся мастаб нет и двух одинаковых.

Погребальная камера всегда находилась в подзе­мелье, обычно на глубине 2—3 метров, а иной раз 10 или даже 20. Чаще всего она была вытесана в скале;

если же ее выкапывали в песке, то стены обкладывали кирпичом, а потолок перекрывали крепкими бревнами. Форму она имела квадратную или прямоугольную, при­чем главная ось проходила с севера на юг (часто не слишком точно). Самые маленькие погребальные ка­меры занимают примерно квадратный метр, и мертвые тела помещены в них наискось, из угла в угол; самые большие имеют длину 10 и даже 12 метров и высоту от 2 до 4 метров. В одних камерах на стенах остались следы росписей, в других — довольно толстой штука­турки, в третьих стены великолепно отшлифованы. Пе­ред погребальной камерой всегда расположена «перед­няя», в которую ведет отвесная (в редких случаях — наклонная) шахта для спуска гроба с покойником: во время строительства через нее поступал необходимый для работников воздух.

В погребальной камере помещался саркофаг для гро­ба (или гробов) с мумией усопшего. Он всегда был из камня, большей частью из известняка или гранита, обычно из одной каменной глыбы, отполирован или ук­рашен неглубоким рельефом. Создание саркофага тре­бовало значительной технической сноровки, а зачастую и художественного мастерства: важные особы получали его в дар от царя как знак особой милости. Во многих мастабах саркофаги и поныне стоят на своем первона­чальном месте. В одних мастабах саркофаг стоит у сте­ны и не прикреплен к полу, в других накрепко вделан в плиты пола, но всегда — на западной стороне каме­ры. В погребальную камеру его помещали еще во время строительства, и там он стоял в ожидании гроба с по­койником. Гроб имел форму человеческого тела (или за­бинтованной мумии) и был сколочен из дерева, снару­жи и изнутри его украшали рисунки и надписи; иной раз он был позолочен или покрыт золотой фольгой. Как правило, мумия лежала не в одном гробу, а в двух или даже трех, вставленных один в другой, но имеющиеся у нас доказательства этого относятся уже к довольно позднему времени. После установки гроба с мумией в саркофаге его плотно закрывали крышкой, а вокруг не­го раскладывали отдельные предметы погребальной ут­вари. Во время погребальных обрядов или же после них в пространство между «передней» и шахтой опускалась тяжелая каменная плита, затем шахту засыпали песком и камнями. Таким образом, доступ в погребальную камеру навсегда закрывался и усопшему был уготован вечный покой.

В некоторых мастабах хранилище погребальной ут­вари было невелико, ибо основная часть умещалась в погребальной камере и «передней», в других оно зани­мало несколько помещений в подземной и наземной час­тях. К подземным складам, как правило, вела лестни­ца, иногда заменявшая шахту. В погребальной камере помещали самые ценные и необходимые предметы: со­суды с едой и напитками, одежду, драгоценные украше­ния, амулеты, рядом с мужчиной клали оружие, рядом с женщиной — принадлежности туалета. В других поме­щениях находилось все остальное: запасы еды, тканей и одеяния, мебель и предметы домашнего обихода, шкафчики, украшенные золотом и драгоценными камнями. Обнаружены мастабы с тысячами сосудов из але­бастра, порфира, фаянса, даже из горного хрусталя; все эти сосуды свидетельствуют об изысканном вкусе своих создателей. Судя по изображениям на рельефах, мож­но сделать вывод, что у относительно зажиточных егип­тян меню состояло из более чем сотни различных блюд. Одевались мужчины просто (даже высокие сановники обходились обыкновенной набедренной повязкой), зато женщины носили роскошную одежду, парики, пользова­лись душистыми маслами, косметикой, надевали различные украшения, но в чем им не откажешь — это в чувстве меры. Многие из этих предметов найдены архео­логами, ибо не все хранилища были обнаружены древ­ними грабителями.

Первоначально молельня была самостоятельной по­стройкой, по крайней мере в мастабах с массивной на­земной частью, однако со временем она слилась с мастабой или же, оставаясь отдельным сооружением, вошла в ее архитектурный комплекс. В мастабах, построен­ных как жилища, она с самого начала была составной частью постройки, в семейных мастабах каждый умер­ший имел индивидуальную молельню. В некоторых мастабах молельни (вместе с боковыми помещениями и соединительными ходами) занимали половину, а то и три четверти объема наземной части. Но они никогда не строились в подземной части и в отличие от погре­бальных камер или хранилищ не затворялись навсегда.

Напротив, как места заупокойного ритуала, они бы­ли доступны жрецам и родственникам усопшего, кото­рые являлись туда с молитвами и жертвенными да­рами.

Молельня всегда помещалась на восточной стороне мастабы и имела два непременных атрибута: во-первых, стелу или символические («ложные») двери, через ко­торые в нее якобы входил дух усопшего, чтобы принять участие в заупокойных обрядах, и, во-вторых, так назы­ваемый сердаб, что в переводе с арабского означает «погреб». Это было узкое, со всех сторон закрытое помещение, в котором стояла статуя умершего; как пра­вило, сердаб находился в южном углу молельни. Со стороны молельни в стене были проделаны маленькие отверстия; ныне посетители через них разглядывают статую умершего, если она там сохранилась (или ее копию, как, например, в гробнице Чи, поскольку ориги­нал вывезен в музеи), но первоначальное назначение этих отверстии было иным. Согласно верованиям егип­тян, в статую вселялся дух почившего и через отверстия смотрел на жертвоприношения, слушал молитвы и причитания, вдыхал благовонные курения. Но чтобы дух мог войти в статую, он должен был узнать в ней себя, и потому египетские скульпторы выполняли эти статуи весьма реалистически, добиваясь портретного сходства;

делались они примерно в натуральную величину, при­чем умерший изображался молодым. Большинство та­ких статуй, сохранившихся с древних времен, найдено именно в сердабах.

Стены молельни и камер обычно были украшены расцвеченными рельефами, представлявшими собой се­рии картин на сюжет земной или загробной жизни. На них были изображены сцены труда земледельцев (сев, жатва, вывоз урожая с поля, сбор плодов, уход за скотом, рыбная ловля, охота на диких зверей), домаш­него быта (приготовление еды и напитков), труда ре­месленников (столяров, скульпторов, строителей, юве­лиров и т. д.), а также сцены, показывающие общест­венное положение умершего (сбор податей, суд над ра­ботниками и наказание виновных, возвращение из воен­ного похода с пленными) или его развлечения (танцы, музыка, игры и т. д.). Из потусторонней жизни преиму­щественно изображались дорога в загробный мир, «по­следний суд», сонм богов и всяческих чудовищ. В боль­ших мастабах эти рассказы в картинках содержат ты­сячи фигур и десятки тысяч мелких штрихов, дающих представление о быте египтян; картинки сопровождают­ся пояснительными текстами. Несомненно, эти картин­ки довольно стереотипны и шаблонны, и все же они вы­зывают эстетическое восхищение. А те, кого не восхи­щает это «искусство», поражены его «техникой». Крас­ки на рельефах и поныне, через три-четыре тысячелетия, свежи и ярки, словно их нанесли вчера.

Строительство мастабы всегда начиналось с под­земной части, иначе осуществить его было бы техниче­ски невозможно. Законченная или в значительной мере завершенная наземная часть нередко перестраивалась, особенно если заказчик поднимался ступенькой выше по общественной лестнице. Например, когда Птахшепсес получил должность «надзирателя за постройками», он немедленно увеличил мастабу, а когда женился на до­чери царя, велел убрать из молельни портрет первой жены и даже первенца-сына, заменив их портретами жены и сына царского происхождения; когда же он стал чати (визирем, первым министром), то приказал при­строить к гробнице специальное помещение для «сол­нечной ладьи». Подобные изменения обнаружены и в подземной части, ибо более высокое социальное поло­жение требовало более богатого погребального снаря­жения. Впрочем, мы знаем случаи, когда сановник, по­павший в немилость, вообще лишался мастабы, а ее по­лучал в дар от правителя тот, кто занял его место; но­вый хозяин вносил изменения по своему вкусу. И, пожа­луй, не один сановник лишился своего места именно потому, что кому-то приглянулась его мастаба. Не толь­ко у каждой книги своя судьба, как сказал поэт, но и у каждой гробницы.

Итак, мастаба строилась на века, в нее был зало­жен многолетний труд сотен людей. Причем обычно ее подземная часть требовала больше работы, чем назем­ная, а сама эта работа была несравненно тяжелее и сложнее. Правда, нельзя говорить о мастабе вообще, некоторые из них состояли из обыкновенной ямы и на­земной надстройки размером 2х3 метра, другие же представляли собой целые катакомбы под землей и по­стройки вроде нынешних ангаров. Однако в отличие от ангаров они были богато украшены настенными изобра­жениями, особенно по фасаду; горизонтальная проекция самых больших составляет 50х30 метров, высота 7— 8 метров. Той же высоты были, очевидно, и оградитель­ные стены, их толщина доходила до 3 метров.

Оградительные стены мастаб были толще, чем сте­ны крепостей в пустыне, использовавшихся современной египетской армией до введения патрулирования с воз­духа. Добраться до погребальных камер через засыпан­ные шахты и каменные плиты в тогдашних условиях было труднее, чем сейчас добраться до подземных сей­фов банков. Божья кара за нарушение покоя мерт­вых была страшней любого параграфа нынешних уго­ловных кодексов. И все же еще в древние времена боль­шинство мастаб было разграблено. Сокровища, спря­танные в мастабах, привлекали грабителей. Поэтому приходилось принимать меры предосторожности. И осо­бо надежно надо было укрыть тело умершего. Для этого египтяне не жалели ни сил, ни средств, особенно если речь шла о драгоценном теле царя.

Ведь что такое земная жизнь, даже если доживаешь до идеального возраста — ста десяти лет, против вечности?

Постепенное превращение мастабы в пирамиду, безусловно, не объясняется одними лишь требованиями безопасности. Но нельзя и недооценивать их: заказчики и строители гробниц с самого начала уделяли им основ­ное внимание; грабителей они боялись, пожалуй, не меньше, чем богов. Немалое влияние оказали на эту эволюцию и религиозные воззрения; в Тисе (Тине), где жили цари двух первых династий, были иные погребаль­ные обычаи, нежели в Мемфисе, где находилась рези­денция царей с III по VI династию, повелевавших стро­ить для себя пирамиды. Не последнюю роль сыграли экономические и политические факторы. Царская власть за три столетия, прошедшие с объединения Египта, до­стигла небывалого могущества, а развитие земледелия и добыча от военных походов давали средства для по­строек, какие и не снились прежним правителям. В кон­це концов не исключено, что какое-то воздействие ока­зывали и чисто субъективные моменты: стремление про­демонстрировать свое могущество, богатство, «царская мания величия».

Разумеется, все эти факторы, а возможно, и другие, не известные нам, действовали, взаимодополняя друг друга; попытка объяснить переход от мастабы к пира­миде какой-то «одной причиной» была бы свидетельст­вом метафизического образа мышления. Переход этот не был «заранее продуман» или «спланирован», он про­сто «наступил». Ученые единодушно утверждают, что первую пирамиду начали строить как традиционную мастабу. И лишь в процессе строительства, в результа­те некоторых изменений в плане, она превратилась в ступенчатую пирамиду. Но она с самого начала отлича­лась от предыдущих мастаб: в качестве строительного материала здесь применялся не кирпич-сырец, а камен­ные блоки.

Как нам известно, эту первую пирамиду около 2700 года до н. э. повелел построить правитель III ди­настии Джосер; ее архитектором, согласно древнеегипет­ской традиции, был высший сановник Джосера Имхотеп. Это одна из наиболее изученных построек Егип­та. Еще в 1837 году здесь работал Перринг, а до него — Сегато и Минутоли, в 1843 году—Лепсиус, позднее Мариетт, Масперо, Лако и Лоре, после первой мировой войны ее обследование продолжили Жекье, Квибелл, Фёрс и в особенности Лауэр, последний даже отмечал в тени этой пирамиды пятидесятилетие своей археологи­ческой деятельности. Изучение ее глубин и раскопки в окрестностях показали, что строительство имело шесть фаз, по случайности это соответствует количеству сту­пеней-этажей. Из множества печатных сообщений всех этих ученых назовем лишь одно итоговое: «Ступен­чатая пирамида» Ж. Ф. Лауэра, изданная в Каире в 1936—1939 годах. По описаниям, чертежам и планам, приведенным в трех томах этой книги, мы можем про­следить развитие пирамиды Джосера словно на рентге­новских снимках. Попытаемся обобщить сказанное Лауэром (с небольшими дополнениями из более поздних монографий).

Когда Джосер решил строить гробницу из нетради­ционного материала, он еще избрал для нее традицион­ную форму. Сначала он повелел строить ее как обыч­ную мастабу с квадратной горизонтальной проекцией, со сторонами по 63 метра и высотой 9 метров; ее ядро из известняковых блоков местного происхождения он приказал обложить отшлифованными плитами из более топкого известняка, добытого в каменоломнях на проти­воположном берегу Нила. (Возможно, он и не выбирал этот тип гробницы, ибо не исключено, что строилась она еще для его предшественника, а сам Джосер при вступ­лении на трон лишь присвоил его мастабу.) Во второй фазе Джосер приказал увеличить свою гробницу со всех четырех сторон па 4 метра; должно быть, она показа­лась ему тесной, хоть и превышала все мастабы преды­дущих царей. В третьей фазе он повелел продолжить ее на 10 метров в восточном направлении, так что она приобрела форму прямоугольника; эта пристройка, оче­видно, отводилась под молельню или под камеры с по­гребальной утварью. Только в четвертой фазе гробница стала превращаться в ступенчатую пирамиду: на преж­нюю постройку, расширенную во все стороны примерно на 3 метра, Джосер велел поставить три террасообразные крышки высотой 40 метров. Но и эти размеры, до той поры невиданные в египетском строительстве, Джо-сера не удовлетворили. В пятой фазе он приказал эту (теперь уже четырехступенчатую) мастабу, или пира­миду, заново расширить, на этот раз с западной и се­верной сторон, и, кроме того, добавил еще две ступени наверху. В шестой и последней фазе постройка еще не­сколько увеличилась за счет дополнительной обкладки стен плитами из турского известняка на северной, вос­точной и южной сторонах. Окончательные размеры ее основания достигли 125х115 метров, высота около 61 метра. Так она стала самой большой постройкой не только в Египте, но и во всем тогдашнем мире.

С традиционной мастабой пирамиду Джосера родни­ло и то, что она была семейной гробницей. В более поздних, «истинных пирамидах» всегда хоронили одного только царя, в этой же похоронены (или предполага­лось, что будут похоронены) все жены и дети Джосера, для которых было приготовлено 11 погребальных камер. Такому назначению соответствовала и подземная часть, которую несколько раз перестраивали в соответствии с изменениями в наземной части. Погребальная камера самого царя была не в пирамиде, а по обычаю, унасле­дованному от мастаб, под ней, на глубине 27,5 метра. Помещалась она точно под центром первоначальной мастабы и была довольно мала (3х1Х1,7 метра); сте­ны ее были облицованы плитами из асуанского гранита, и закрыта она была массивным гранитным блоком, ве­сящим 3,5 тонны. Первоначально в нее из центра маста­бы вела вертикальная шахта; после перекрытия маста­бы для доставки умершего вырубили новый наклонный проход, начинавшийся на северной стороне пирамиды. От вертикальной шахты во все стороны отходили кори­доры, штольни и камеры для погребальной утвари; две такие камеры были выложены синими изразцами, кото­рые напоминают декоративные камышовые циновки. К одиннадцати погребальным камерам членов царской семьи тоже вели шахты и коридоры со множеством бо­ковых ходов, так что каменная подземная часть этой пирамиды, по словам Гонейма, «в буквальном смысле слова вся пробуравлена ходами, точно гигантская заячья нора».

 

 

 

Пирамида Джосера в Саккара. Разрез, иллюстрирующий отдельные стадии строительства (по Лауэру)

 

Подземелье пирамиды Джосера было давным-давно тщательно обследовано грабителями. Современные ар­хеологи могут поставить себе в заслугу то, что им уда­лось обследовать эту часть пирамиды еще тщательнее. Фёрс и Квибелл нашли в пятой погребальной камере членов царской семьи два алебастровых саркофага; в одном оказались куски разбитого деревянного позоло­ченного гроба с остатками мумии ребенка лет восьми. Обнаружили они и заваленный шестидесятиметровый коридор с невероятным количеством погребальной утва­ри. Так, число каменных сосудов археологи определили в 30 — 40 тысяч; алебастровых и порфировых, совсем не тронутых временем, в несколько сотен; около семи ты­сяч каменных сосудов удалось заново склеить. Лауэру посчастливилось сделать другое интересное открытие: в царской погребальной камере он нашел мумифициро­ванный остаток человеческой конечности, возможно — незамеченный остаток той, которую оттуда извлек в 1821 году Минутоли, причем, судя по древнему способу мумифицирования, не исключено, что это частичка тела самого Джосера. Но самое ценное открытие сделано не в пирамиде, а близ нее. Оно принадлежит Фёрсу. В раз­валинах храма на северной стороне пирамиды сохра­нился почти неразрушенный сердаб, и в нем обнаруже­на незначительно тронутая временем статуя самого

Джосера!

Как и мастабы предшествовавших царей, пирамиду Джосера защищала ограда, однако она была сложена из камня и достигала без малого 10 метров высоты. Украшали ее выступы и символические врата, строи­тельные и декоративные элементы были точно такие же, как на кирпичных оградах. Каменная стена ограждала четырехугольное пространство размерами 554х277 мет­ров, т. е. намного больше, чем у любой мастабы, и кро­ме самой пирамиды укрывала от сторонних взглядов все стоявшие близ нее строения. Прежде всего заупо­койный храм у северной стороны пирамиды, затем два символических дворца Верхнего и Нижнего Египта (так называемые Южный и Северный дома), символические троны обеих частей страны на высоких пьедесталах, ал­тари и колонные залы. На этом же пространстве нахо­дилось и четырехугольное подворье с молельнями для обрядов празднества «сед», отмечавшегося в тридца­тую годовщину вступления царя на престол. (Зачатки этой традиции теряются в древности. По прошествии определенного времени правитель должен был всена­родно доказать свою силу, дабы продолжать властво­вать, ибо от его силы зависела не только способность защитить страну от врагов, но, по тогдашним представ­лениям, и урожайность земли, плодовитость скота, сча­стье и благоденствие подданных; если он не мог дока­зать свою силу, его умерщвляли и заменяли молодым. Подобного рода обязанностей у египетского царя было немало; так, согласно мифу о Хоре и Сете, он должен был, к примеру, нанести поражение вражескому пред­водителю. В позднейшие времена правители выполняли эту обязанность лишь символически, согласно установ­ленному ритуалу. Все эти свои многочисленные обязан­ности царь должен был выполнять и в загробной жизни, где он по-прежнему оставался властителем и богом.)

Если считать, что мастаба была как бы уменьшен­ным изображением дворца, то пирамида Джосера с прилегающими строениями и подворьем была изображением целого дворцового комплекса. А поскольку царь стоял выше всех людей, то его надгробие из белоснежного, сверкающего на солнце известняка должно было возвы­шаться над всеми остальными постройками. Правитель Джосер не оставил в истории почти никакого следа, но творение его архитекторов и рабочих, первая монумен­тальная постройка из камня на земле, стоит и поныне.

Архитектор пирамиды Джосера Имхотеп, согласно египетскому преданию, записанному Манефоном, — основоположник каменного строительства. Ему же при­писывалось и авторство одного из древнейших «Поуче­ний», и посему он считался покровителем письменности и образования; в Саисскую эпоху (а возможно, и рань­ше) ему оказывали высшие почести наравне с богами, ибо он был мудрец, а поскольку каждому египетскому мудрецу одновременно полагалось быть прорицателем и лекарем, то в эпоху Птолемеев его возвели еще и в ранг бога медицины; греки же отождествили его со своим Асклепием. Однако его историческое существование не­сомненно; по-видимому, он был высшим сановником ца­ря Джосера и, выполняя свои функции, руководил строительством его гробницы. Возможно, что как раз он и был инициатором ее перестройки из традиционной мастабы в ступенчатую пирамиду. Его собственной гроб­ницы не нашли, но имя его сохранилось на двух надпи­сях времен Древнего царства: одна из них высечена на постаменте изваяния в сердабе, обнаруженном Фёрсом в Саккаре. Это первое известное нам имя во всей исто­рии мировой архитектуры.

Титул «изобретателя каменного строительства» зву­чит для нашего слуха непривычно. Мы бы скорее предположили, что замена кирпича-сырца или деревянных столбов — следствие   длительной   эволюции,   что применение в строительстве камня — анонимное откры­тие. Однако никаких каменных построек, относящихся ко времени до Имхотепа, мы не знаем, а тем более мо­нументальных; ни в Египте, ни на Востоке — вплоть до укреплений Янь-шао в Китае, ни на Западе — вплоть до дольменов в британском Стонхендже. Правда, име­ются многочисленные свидетельства обработки камня, причем наиболее высокого уровня такая обработка до­стигла как раз в Египте. Это доказывают египетские ху­дожественные вазы и медали, относящиеся к доистори­ческой эпохе, и великолепно отшлифованные плиты, ко­торыми были облицованы погребальные камеры архаи­ческого периода. Нет сомнений, что подобный опыт еги­петских каменотесов и строителей когда-нибудь должен был стать достоянием архитектора, тем более архитек­тора, получившего заказ на постройку исключительной важности. А поскольку в Египте все служило царю и самой значимой постройкой была его гробница, то имен­но архитектор царской гробницы не мог не воспользо­ваться таким опытом.

 

 

Московский математи­ческий папирус (Сред­нее царство). Задача на вычисление объема усеченной пирамиды

 

На примере архитектурной эволюции пирамиды Джосера мы можем наглядно проследить, как архитек­тор искал и пробовал, как воодушевленный успехом принимался увеличивать размеры, как громоздил все новые слои камня на такую высоту, которой никто до него не достигал. По прилегающим постройкам мы, в свою очередь, можем видеть, как он еще не умел осво­бодиться от традиционных кирпичей и деревянных ба­лок, как старательно и без надобности копировал их, не зная законов строительства из нового материала, как познавал эти законы. Мы знаем, что он работал по плану, пусть и несколько раз измененному, и что разра­батывал его в подробностях для каменщиков и строи­телей. В ареале пирамиды, в яме с обломками камней нашелся кусок известняковой таблички, на которой красной краской была обозначена кривая с координата­ми и записями длины. Ныне эта табличка находится в Египетском музее в Каире как древнейший образец строительного плана.

О математических познаниях архитектора пирамиды Джосера нам, к сожалению, ничего не известно. Древ­нейшие расчеты, связанные со строительством пирамид, дошли до нас от эпохи Среднего царства, т. е. на тыся­чу лет позднее. Один из них (задача № 57) — на упомя­нутом выше папирусе Ринда: «Задание. Пирамида дли­ной в 140 локтей в основании и "секед"[53] в 5 ладоней и 1 палец. Какова будет ее высота? Раздели 1 локоть на удвоенный "секед", что равно 10 ладоням и 2 пальцам (10 ½  ладони). Умножь 10 ½ , чтобы получить 7, потому что это —1 локоть: 7— это 2/3  от 10 ½ .  Произведи дей­ствие со 140, что есть сторона основания: 2/3 от 140 есть 93 и 1/3 Это и есть ее высота». (1 локоть равнялся при­мерно 52 сантиметрам, он состоял из 7 ладоней, ладонь состояла из 4 пальцев, иероглифическим обозначением локтя была вытянутая рука.) Другой пример математи­ческих вычислений содержит Московский математиче­ский папирус; здесь идет речь о вычислении объема усеченной пирамиды, но интерпретация этих расчетов сложнее. Возможно, что решение подобных задач егип­тяне нашли еще во времена Древнего царства. Однако никаких письменных данных об этом не сохранилось. Существует лишь одно доказательство — пирамиды.

План архитектора претворяла в жизнь под наблю­дением надзирателей целая армия строителей — каме­нотесы, транспортировщики каменных блоков, каменщи­ки, укладчики, носильщики и т. п., т. е. все, кто и был настоящими создателями пирамиды. Техника и органи­зация их труда интересовала еще греков и римлян;

современные исследователи не жалели сил для того, чтобы как можно полнее воспроизвести картину работ. Они изучили все материалы письменности и изобрази­тельного искусства Египта, стараясь представить себе, как добывался и обрабатывался камень, каким образом каменные блоки доставлялись из каменоломен и подни­мались на самую вершину постройки, как обеспечива­лась дисциплина на строительной площадке, каковы бы­ли условия жизни рабочих и т. п. Геологическая экспер­тиза помогла установить происхождение использованного в строительстве камня; способ резки и шлифовки плит изучался посредством микроскопии; с помощью хи­мического анализа выяснялось, какие металлические инструменты использовались строителями; радиоугле­родный метод позволил определить возраст случайно сохранившихся органических веществ. К эксперименту были привлечены египетские рабочие; специально ото­бранные группы ознакомили с методами труда их дав­них предков и дали им в руки древние инструменты. Кроме Лауэра, Фёрса, Квибелла и других ученых, о ко­торых мы уже говорили, положительных результатов во всех этих исследованиях добились прежде всего Д. А. Рейснер и С. Кларк с Р. Энгельбахом. Правда, кое-что и после этого осталось неясным и спорным, однако мы остановимся на том, что признано всеми.

 

 

Инструменты египетских каменщиков и работников в эпоху Древнего царства. Слева тесло, далее резцы, справа сверло (все из меди);